Страница 8 из 9
Глава 3 Пыль семейной истории и страхи будней
Балаковск встретил нас спящим, заваленный хрустящим, как капустный кочан, снегом. Улицы частного сектора вились причудливыми петлями, словно их прокладывал пьяный топограф. Деревянные дома, похожие на насупившихся стариков, прятались за высокими, потемневшими от времени заборами. Фомин, сжавшись в кресле пассажира, беззвучно указывал дорогу короткими обрубленными фразами: «Налево», «Прямо», «Вот этот дом». Голос его был глухим, лишенным всяких интонаций, будто он читал инструкцию по сборке мебели.
Дом его матери оказался на самой окраине в конце короткой тупиковой улочки, где тропинки заносило первыми. Двухэтажное строение, обшитое темным, почти черным тесом, с резными наличниками, которые когда‐то, наверное, были белоснежными, а теперь лишь уныло поблескивали в темноте облупившейся потемневшей краской. Дом выглядел не заброшенным, а намертво заснувшим. В окнах – ни огонька, ни намека на жизнь. Калитка скрипнула на ржавых петлях с таким пронзительным звуком, что, казалось, разбудила половину района.
– Я пойду с вами, – сказал Фомин, хватая дверную ручку машины с таким решительным видом, будто собирался штурмовать вражескую крепость.
– Оставайтесь греть сиденье, – категорично остановила я его, уже вылезая наружу. – Если через час я не вернусь и не пошлю сигнал, звоните Гарику Папазяну. Его номер в моем телефоне под буквой «Г». Он хоть и опер, но в душе – романтик, любит спасать дам в беде.
Фомин попытался что‐то возразить, но я уже захлопнула дверь, отрезав его от себя слоем бронированного стекла и своим решением. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, колкий, с примесью дыма из печных труб и этой особой ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только в глухой провинции ночью. Я прошла к дому по узкой тропинке, утоптанной в сугробе. Следов здесь было множество – больших, маленьких, мужских, женских. Место, судя по всему, было проходным двором.
Крыльцо скрипнуло под ногой так громко, что я внутренне сжалась. Достала фонарик и тяжелый старомодный ключ, который Фомин вручил мне в машине со словами: «От матери». Замок, к моему удивлению, повернулся с первого раза, издав громкий удовлетворенный щелчок, будто был рад, что его наконец‐то используют по назначению.