Страница 8 из 119
ГЛАВА 2
БИЛЛИ
Всего через несколько дней мы с Такером должны были заносить коробки в наш новый дом, спорить о том, в какой цвет покрасить детскую, раз уж решили не узнавать пол ребёнка заранее.
Мы должны были обустраивать новый дом и новую жизнь, проживая последние недели перед тем, как нас станет трое и всё изменится навсегда.
Вместо этого я стою в спальне моего детства, её четыре розовые стены увешаны подростковыми плакатами, служащими суровым напоминанием о том, что моя жизнь превратилась в полную гребаную катастрофу.
Остин должен был стать для меня началом всего – шансом сделать карьеру юриста моей мечты. Шанс доказать маме и папе, что я больше не их тихая девочка, которую нужно оберегать от мира. Я могла остаться в Нью-Йорке, учиться и жить дома, но мне этого было мало. Я хотела уехать в другой штат, сменить часовой пояс.
А теперь я снова здесь. И на этот раз я нуждаюсь в родителях больше, чем когда-либо.
Обхватив руками свой огромный живот, я подхожу к окну своей спальни и смотрю во двор нашего дома из коричневого камня, куда мама и папа привезли меня домой, когда я была новорожденной.
Возвращение в Бруклин было не тем, чего я хотела для нашего ребенка, и не потому, что мои родители не замечательные люди или у меня было не самое лучшее детство – оно было замечательным. Просто я хотела показать своему малышу мир. Дать ему всё. Вот что сказал мне Такер, когда я сообщила новость о беременности, когда мы лежали, растянувшись на диване, однажды ленивой ночью, когда я осталась у него ночевать.
Может быть, я поступила глупо, поверив ему, когда он пообещал, что будет рядом со мной и что неожиданная беременность – его ответственность ровно так же, как и моя. Он говорил о браке и о том, что мы проведем вместе остаток жизни, и о том, что этот ребенок – только начало нашей семьи, которую мы расширим, когда оба будем готовы.
– Полная чушь, – шепчу я себе под нос, когда холодный февральский воздух проносится сквозь деревья, а деревянные качели, которые папа повесил на старый дуб, глухо бьются о ствол.
Когда я познакомилась с Такером полтора года назад, он был на 3 курсе, а я на 2 курсе. Для него это была любовь с первого взгляда – по крайней мере, так он сказал мне в тот день, когда наконец попросил мой номер телефона на вечеринке, которую устраивали он и его друзья.
Мне следовало бы догадаться ещё тогда, что на самом деле он не имел в виду ни одного слова, слетевшего с его губ, и, думаю, меня можно было бы простить за то, что я поддалась его чарам. Он был на год старше меня, безумно сексуальный, с темными волосами и большими карими глазами, парень, с которым каждая девушка в кампусе хотела переспать.
Меня не волновало, что он был богат или что его родители владеют престижной юридической практикой, и я, конечно, не рассматривала его семью как возможность сделать карьеру в области уголовного права, о которой я всегда мечтала.
Но именно так они в итоге меня и восприняли – как человека, которому нельзя верить. Они были уверены, что я хочу воспользоваться их младшим сыном, чтобы продвинуться в жизни.
Да пошли они.
Я уехала из Бруклина с 500 долларами на текущем счете и со студенческими кредитами, на погашение которых, вероятно, уйдет больше десяти лет, и знаете что? Меня это вполне устраивало. Я была готова прокладывать свой путь сама, потому что это было именно то, о чём я мечтала, когда мой отец загрузил последнюю коробку в фургон U-Haul и мы отправились в 26–и часовую поездку в Остин.
Боюсь ли я заводить ребёнка с мужчиной, с которым встречаюсь меньше года? Да. Чёрт, думаю, я бы паниковала даже в том случае, если бы мне было за тридцать, мы были бы женаты десять лет и всё было “правильно”. Но я доверяла Такеру, я доверяла его семье и их обещаниям, и у меня не было намерения бросать его – я собиралась остаться в Техасе, а не возвращаться в Нью-Йорк, забрав с собой его ребенка.
Честно? Я до сих пор не могу сказать, где именно всё пошло не так, но где–то на этом пути, примерно тогда, когда беременность стала заметна, отношение Такера изменилось. Он начал тусить всё чаще и чаще, заявляя, что хочет максимально использовать свою свободу, пока она у него ещё есть. Мы ссорились из-за каких-то абсурдных мелочей, а потом и вовсе перестали заниматься сексом. Или, по крайней мере, я перестала заниматься сексом. В отличие от меня, Такер, судя по всему, спал со всеми, кто смотрел в его сторону. По крайней мере, так говорили слухи.
Сначала я отмахивалась от слухов по кампусу, списывая их на дрянных девчонок, которые безуспешно пытались затащить в постель одного из самых горячих парней в университете. Я привыкла к их насмешкам с самого начала наших отношений. Но потом появились фотографии и видео, на которых он танцует и прижимается к другим девушкам. Их было труднее отрицать или даже игнорировать.
И, наконец, когда я набралась смелости противостоять ему прямо перед тем, как мой срок дошел до 33–й недели беременности, мой парень наглядно продемонстрировал, насколько он плохой лжец.
Я до сих пор ощущаю то унижение, когда его жалкое отрицание пронзило меня насквозь. Мне стоило уйти тогда же. И я бы ушла – если бы не ребёнок. Вместо этого я осталась ещё на две недели, пытаясь убедить себя, что каждую ночь, когда я забиралась в его постель в одиночестве, он не трахался с другими девушками до утра.
Если бы не Клара, единственная подруга, которую я завела в университете, думаю, я бы до сих пор лежала в постели Такера, обвиняя себя в его неверности.
«Тебе нужно позвонить своим родителям и всё им рассказать, Билли. А потом тебе нужно уйти от Такера Прайса и вернуться в Бруклин. Пора тебе начать ставить себя и ребенка на первое место, потому что, видит Бог, твой парень и его семья этого делать не собираются».
Слова Клары задели меня так, словно я приземлилась лицом в пчелиный улей. Но, несмотря на то, что моё сердце протестовало, я знала, что она права. Я не могла этого отрицать. Однако последней каплей стала попытка поговорить с его матерью, Алланой – последний отчаянный шанс спасти хоть что-то, что у меня ещё оставалось с её сыном.