Зависть

Глава 37

34

САЙЛАС

Мы остаемся там, под звездами, на подъездной дорожке к моему смехотворно дорогому дому. Темпест настояла на месте, которое понравилось бы Моране, убедившись, что в доме достаточно места для Семерых, чтобы они могли останавливаться, когда захотят. Он всегда казался слишком большим. Пустым. Но когда я обнимаю Еву, наблюдая, как высыхают ее слезы и выравнивается дыхание, я задаюсь вопросом, стало бы ли в доме светлее, если бы в нем была она.

— Нам, наверное, стоит зайти внутрь, — говорит Ева, бросая взгляд на освещенные окна, которые практически вибрируют от музыки. Я уже представляю, как Доминик, Адриан и Бэйн совершают набег на винный бар, устраивая вечеринку, но я не чувствую себя готовым к большой компании сегодня вечером.

— Мы могли бы пойти с остальными, — начинаю я. — Или...

— Или? — шепчет она, облизывая губы, когда ее взгляд опускается на мой рот.

— Моя студия слева. — Я поворачиваю голову в сторону маленькой тропинки от подъездной дорожки, петляющей между корявыми оливковыми деревьями.

Моя студия. Единственное место, где я могу посидеть и подумать. Дышать, не беспокоясь. Даже со своими братьями я бдителен. Всегда наблюдаю. Вечно оцениваю, ожидая следующей атаки. Последующий кусочек информации, который неизбежно приведет к другому человеку, которого мне нужно выследить и убить.

Я всегда зол. Бесконечно завидую непринужденным разговорам моих братьев и их способности жить, в то время как я только и делаю, что существую. Такое чувство, что я захвачен бесконечным потоком мести и ярости, неспособный строить отношения, как нормальный гребаный человек.

До нее.

— Я бы хотела этого. — Слова Евы мягки и источают доброту. Она никогда не просила показать мои работы. Не после той ночи. И, может быть, именно поэтому я хочу показать ей. Это и все, чем она только что поделилась со мной. Она ничего не говорила. Ей и не нужно было. Слезы, которые она пролила, были сильнодействующими. Очищающими.

Тем не менее, я твердо намерен попросить Ноктиса отчитаться о каждой гребаной секунде жизни Джонатана. Но прямо сейчас я хочу остаться в этом моменте, упиваясь ощущением ее тела рядом со своим.

Тепло Евв топит пластины льда вокруг моего сердца, обнажая неровный, мясистый орган под ними. Полосы мышц горят под пристальным взглядом ее света — языки пламени лижут сухожилия — но вместо того, чтобы бежать, искать способ потушить бушующий огонь, я нежусь в аду, вознося молитву судьбе, или богам, или что там еще, черт возьми, есть снаружи, чтобы эта адская пытка никогда не заканчивалась.

Когда я открываю дверь, в комнате темно. Мои ботинки эхом отдаются в большом пространстве, когда я сбрасываю их и шагаю по полу, затмевая более мягкий звук шагов Евы позади меня. Она стоит босиком у двери, как чужая, как будто ее нет на десятках полотен, развешанных по комнате.

— Если ты побежишь, я тебя поймаю, — предупреждаю я, обманчиво мягким голосом, за мгновение до того, как мой палец щелкает выключателем.

— Зачем мне...

Гудит электричество, зажигая специальные светильники. Они созданы для воспроизведения солнечного света в пасмурный день, обеспечивая идеальное сочетание света и тени во время моей работы. Много лет назад, когда я строил свое художественное убежище, я и не подозревал, что предпочел бы рисовать при тусклом свете дешевых ламп, перекрещивающихся на деревянных балках над головой.

Я наблюдаю, как моя маленькая лисичка теряет дар речи, отмечая, как расширяются ее глаза и приоткрываются ее красивые, блядь, губы — как будто ее привели в царство Аида только для того, чтобы обнаружить, что Подземный мир более свят, чем любое место, обещанное ей раньше.

— Сайлас, это... это...

— Ты, — говорю я, и тепло моего дыхания вызывает мурашки у нее на затылке. Она дрожит, когда я обнимаю ее за талию, просовывая одну ладонь под край ее толстовки, чтобы положить на мягкий изгиб ее живота. Я провожу другой рукой вверх, ощущая бешеное биение ее сердца под выпуклостью груди. — Я имел в виду это, когда сказал, что от меня никуда не деться, Ева. Не сейчас. Никогда.

— Ты не можешь говорить такие вещи, — шепчет она, но ее пульс учащается, и она не делает движения, чтобы уйти, даже когда начинает отводить взгляд.

— О, но я могу. — Оставив одну ладонь у нее на груди, я перемещаю другую к ее горлу, сжимая край ее подбородка, когда заставляю ее снова поднять взгляд. — Посмотри, что ты со мной сделала.

Я поворачиваю ее, пока она не оказывается лицом к самым мрачным предметам — маленьким квадратикам, покрытым мазками черного и различными оттенками серого, с едва заметными намеками на изумрудно-зеленый.

— Вот кем я был раньше. Поглощен местью за свою сестру. Завистью к чему-то еще, кроме гложущего меня оглушительного небытия. А потом появилась ты, бормочущая что-то себе под нос на ступеньках моего дома.

Ее горло подрагивает под моими пальцами, когда я фиксирую ее взгляд на желтой полоске в темноте. Краска густая, слои поднимаются массивными вмятинами, разделенными буйством цвета в центре.

Я знаю, что она чувствует гнев в этом единственном кусочке. Легкий вздох, срывающийся с ее губ, когда она изучает загнутые назад рваные края раны, заминка в ее дыхании, когда она восхищается брызгами краски, достигающими края холста — так похожими на кровь из ножевой раны, — говорят мне, что Ева понимает, что это был момент, когда ее свет пробился сквозь мое царство тьмы. И мы двое были всего лишь жертвами в войне судьбы.

Этот кратер желтого, темно-красного и красновато-коричневого цветов растягивается, перемещаясь по белому холсту, увеличиваясь до тех пор, пока не станет того же оттенка, что и ее глаза. Пока не останется никаких сомнений, что я возьму ее губы, приоткрытые и задыхающиеся, пока щеки пылают от желания, когда мои пальцы сжимаются на ее шее.

Такими, какие они есть сейчас.

— Их десятки, — выдыхает Ева, замечая букет белых и красных цветов, висящий над большой кроватью в углу. Белые шелковые простыни и соответствующие им наволочки выглядят изящно среди беспорядочных картин. Холсты разного размера прислонены к краю комнаты, сгруппированные вместе с тем, что я не смог разместить на стенах.

— Да, — говорю я, ведя нас к кровати. На картинах изображены пятна ее фарфоровой кожи, розоватый румянец, а затем темно-алый. Я обхватываю ее лоно, поглаживая край ее нижнего белья, когда я прижимаю Еву к себе, облизывая то место, где трепещет ее пульс. — Это ты, моя Ева. Проблески того, как ты будешь выглядеть, когда я заберу то, что принадлежит мне.