Зависть

Я бы убил за каждого из Семерых, как и они за меня. Но, в отличие от других принцев, я знаю, что Эрик умрет за меня. Он был там, когда забрали Морану — в худший день в моей жизни. Эрик был рядом на каждом шагу, пока расло число погибших. И черт возьми, если мне не нравится пожинать души развращенных. Особенно тех, кто вовлечен в мир покупки-продажи женщин и детей. Как этот ублюдок, скулящий у моих ног.

— Он все еще может ответить на наши вопросы, — говорит Эрик почти жизнерадостным голосом, наклоняясь и опускаясь на колени рядом с растущей лужей крови. — Ты же еще можешь, приятель?

Тони опускает трясущиеся руки, лицо в разводах слез, соплей и крови.

— Я не прикасался к наркотикам...

Его невнятные протесты прерывает быстрый удар Эрика, с силой дергающий голову Тони в сторону. Смех вырывается из моего горла, этот нестройный звук, напоминает что-то из фильма ужасов.

Держи себя в руках, Сайлас. Нельзя терять самообладание сейчас. Не сейчас, когда ты так близок к возвращению Мораны.

Эрик предпочел бы ударить кого-то, а не выставлять напоказ. Высокомерный сукин сын всегда думает, что сможет получить ответы — истинное воплощение Гордости, если таковая когда-либо существовала.

— Ш-ш-ш, — воркует Эрик, нежно приподнимая подбородок Тони, пока он не встречается взглядом с зашитыми глазами на маске Эрика. — Мы говорим не о наркотиках, друг. И я думаю, ты это знаешь.

Тони замирает, его лицо бледнеет.

Вот оно

, думаю я, и улыбка кривит мои губы. Люди всегда считают Эрика добрым человеком, но он такой же порочный, как и все мы.

— Это чертовски верно, — говорю я низким голосом, в то время как мой пульс учащается. Я исполнял эту песню и танец раньше. Мы почти закончили, и я практически чувствую запах крови. Слышу

щелчок

металла. Звук пули. А потом — блаженное эхо тишины.

— Все эти страдания действительно не нужны, — размышляет Эрик, качая головой, словно разочарованный родитель. Он вздыхает, прежде чем наброситься на него. Руки в кожаных перчатках сжимаются вокруг горла Тони, поднимая его на ноги. Эрик поднимает подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом, прижимая спину Тони к своей груди.

— Все, что тебе нужно сделать, это ответить на вопросы, — говорит Эрик, пресекая протесты Тони, — и боль прекратится.

— Я-я не знаю... — Тони резко вдыхает, когда я достаю "Глок" из заднего кармана.

— Тсс, Тсс, — насмехается Эрик с игривым упреком, как раз перед тем, как ущипнуть Тони за перекошенную челюсть. Кости сдвигаются, вырывая из его груди душераздирающий стон, но другая рука Эрика обхватывает его, удерживая на месте. — Ты ведь не лжешь нам сейчас, приятель?

— Кто управляет автодромом на Западном побережье? — спрашиваю я, бросая взгляд на пистолет в своих руках. Я кладу палец на спусковой крючок, любуясь живописным зрелищем. Пистолет новый, легкий и от него легко избавиться. Как и от всего остального, чем пользуются Семеро. Я поднимаю бровь, удивленный, что Тони до сих пор не раскрыл все свои секреты. — Ты мне не нужен, если ты не хочешь говорить.

Это блеф, который Эрик хорошо знает, но он отлично играет свою роль, отступая назад, когда Тони замыкается в себе.

— Последний шанс, — предупреждаю я, мой пульс учащается. Я хочу, чтобы он дал мне повод вытащить ЭТО наружу. Я жажду прилива адреналина, взрыва силы, который приходит от отнятия жизни. Да, нажимать на спусковой крючок волнующе, но каждый раз, когда я исчезаю с одним из этих ублюдков, ребенок возвращается домой к своей семье, вместо того чтобы быть втянутым в игру.

— Они убьют меня. — Тони качает головой, бормоча что-то себе под нос.

Неправильный. Блядь. Ответ. Или правильный, в зависимости от того, как посмотреть на вещи. Потому что это означает, что я могу играть. Я могу калечить, наказывать и давить. Я могу создавать произведения искусства с помощью пистолета и пули, покрывая землю красным, как будто его кровь была моей краской, а бетонные полы — моим холстом. Какое удовольствие доставит мне маленький Тони.

Боль, крики, выражение безнадежности, которое появляется на их лицах, когда они понимают, что эта маска — эта черная ткань с крестиками из зеленой бечевки поперек глаз и застывшей улыбкой скелета — это последнее, что они увидят, прежде чем умрут...

Блядь, как же это затягивает.

Резкий смешок вибрирует в моей груди, когда я откидываю голову назад, наслаждаясь грядущей резней. Этому вторят мои братья, такие же ненормальные ублюдки, как и я.

С маниакальной ухмылкой, широко растягивающейся под маской, я отвожу затвор пистолета назад, отпускаю его, прицеливаюсь и стреляю. Тони дергается и вскрикивает, когда пуля попадает ему в ногу. Я жду, пока он скрючится над разбитым месивом из обломков костей и сухожилий, которое когда-то было его коленом, прежде чем прицелиться немного левее и раздробить ему второе.

Я склоняю голову набок, позволяя себе на мгновение оценить звуки его страданий, прежде чем вспоминаю все дерьмо, которое нарыл на него Ноктис.

— Ты будешь молить о смерти, прежде чем я покончу с тобой, — рычу я, едва подавляя желание всадить ему третью пулю между глаз. — Сколько ей было лет, когда вы забрали ее? Твоей

жене

.

Я выплевываю последнее слово, зная, что она была всего лишь жертвой — такой же, как моя сестра

.

Эрик замирает, его кулак сжимается, и я знаю, что он подумывает о том, чтобы достать свой собственный пистолет.

Что-то в этой ситуации должно наконец-то проясниться, потому что мольбы Тони переходят в безудержную ярость, которая появляется только тогда, когда ты знаешь, что тебе больше нечего терять. Он свирепо смотрит, тяжело дыша, когда кровь сочится из его ран.

— Я спас эту сучку. Даже сказал ей, что она может откупиться, если захочет.

— Как будто она могла позволить себе заплатить за выход, — рычит Адриан, его голос передает золотого дракона, вышитого у него на виске. — Может, я и жадный, эгоистичный придурок, но красть детей? Обогащаться на их страданиях? Это то, что осудил бы даже дьявол.

— Не просто осудил бы, брат, — говорит Доминик. Темно-синяя нить вплетена в демоническое изображение сатаны — закрученные в спираль бараньи рога и мстительные козлиные глаза, приводящие в замешательство даже самых чистых сердцем. — Сатана наслаждается вечными пытками для таких придурков, как он.

Голова Доминика приподнимается, встречая мой пристальный взгляд.

— Пули слишком быстры, Сайлас. Переключись на лезвие. Отрезай от него куски, пока он не забудет свое имя.