Зависть

, я думаю. Я и так слишком сильно потерял контроль, но снова погружаюсь в нее, наполовину обезумев от того, как реагирует ее спящее тело, прежде чем успеваю остановиться.

Ее бедра колышутся под ударами моего языка, когда ее маленькие пальчики зарываются в мои волосы, удерживая меня на месте, пока я ласкаю ее клитор. Ее бедра сжимаются вокруг моей головы, она уже на краю пропасти, как чертовски хорошая девочка, какой она и является. Не в силах отказать ей во второй раз, мои зубы задевают ее клитор, с ее губ срывается вздох, когда ее тело извивается.

Тогда я втягиваю клитор в рот и сосу. Жестко. Ее спина выгибается, когда она вскрикивает, и я держу ее там, положив ладонь ей на живот, уткнувшись лицом в ее влагалище, пока не проходит последний оргазм и я не чувствую, что ее тело начинает расслабляться. Начинает просыпаться.

Глаза лани, отяжелевшие от сна, моргают, глядя на меня, пока краешки ее затуманенного сознания пытаются сосредоточиться, но я ухожу прежде, чем у нее появляются силы поднять голову.

Я не позволяю себе обернуться, когда спускаюсь по лестнице и проскальзываю в свою комнату. Мой твердый член напрягается, изнывая от ее запаха, который все еще остается на моих губах и лице. Я стягиваю тренировочные штаны и хватаюсь за основание, поглаживая себя грубыми толчками, облизывая уголки рта, представляя, как она катается верхом на моем лице. Ее упругие груди подпрыгивают, когда она трется своей киской о мой язык, используя меня для своего удовольствия.

Этого недостаточно.

Физическое влечение — всего лишь отражение моих внутренних потребностей. И освобождение не найдет меня, пока я не утолю и то, и другое. С рычанием я натягиваю свои спортивные штаны обратно, серая ткань натягивается на мой массивный стояк, прежде чем я тянусь за свежим холстом.

Мои пальцы касаются текстурированной поверхности, все еще пахнущей ею, и я хочу запечатлеть это —

ее

. Моя кисть летит, цвет и хаос сталкиваются, когда я думаю о ее сладком вкусе, ее нежном рте и тех нуждающихся тихих стонах, которые она только что издала для меня. Она борется со своей верой, все еще нося этот серебряный крестик, но мне больше нравится, как мои пальцы сжимают ее шею. О ее приоткрытом рте, ожидающем и готовом для меня.

Краска летит, покрывая мольберт, ковер, мою грудь — но я не останавливаюсь. Картина требовательна, поглощает, настаивает — совсем как Ева.

Я не хочу думать о том, каким живым я чувствовал себя последние несколько недель. Как присутствие Евы преобразило не только меня, но и весь мир. Цвета стали ярче, звуки четче. Прикосновения… боже, когда она прикасается ко мне — этого почти достаточно, чтобы заставить меня усомниться в том, что находится за пределами этого мира. Эта реальность. Эта жизнь.

Мои щеки мокры от слез, которых я не помню, чтобы проливал. Я не уверен, от гнева, зависти или чего-то более зловещего дрожат мои пальцы, кисть выпадает из моей руки, когда я отступаю от буйства текстур и цветов.

Потому что, глядя на картину передо мной, вдыхая пьянящую смесь возбуждения Евы и акриловой краски, я задаюсь вопросом, впервые с той проклятой ночи, когда украли мою сестру, есть ли что-то, ради чего стоит жить, помимо мести.

Нет. Нет, нет. Я слишком многим пожертвовал. Зашел слишком далеко, чтобы сейчас возвращаться. Сглотнув, я покрываю кончик кисти черным, намереваясь скрыть изгнание нечистой силы из моей души, смотрящее на меня в ответ.

Как только я поднимаю наконечник, на моем телефоне загорается изображение бирюзового ленивца.