Зависть

Глава 8

5

САЙЛАС

Завтра начинаются школьные занятия, слишком поздно для лета, чтобы большинство студентов все еще искали жилье. Поэтому, когда я услышал о заявлении Евы, мне стало любопытно. Несомненно, она была кем-то таким же дьявольским, как и мы. Кем-то, кто процветал в тени, кто знал, что единственное, что имело значение в этой жизни, — это власть. Я надеялся, что Ева подойдет как нельзя лучше, но ничто не могло быть дальше от моих ожиданий, чем растрепанная, потная девушка, бормочущая что-то себе под нос.

— Ты всегда разговариваешь сама с собой? — спрашиваю я, вздрагивая от крика, который вырывается у нее. Святые угодники, звук похож на помесь птеродактиля и гиены на пороге смерти. Слава богу, на мне все еще есть шлем, который приглушает большую часть шума.

Я делаю шаг вперед, чтобы представиться, но банши ускользает. Выругавшись себе под нос, я бросаюсь к подножию лестницы, преграждая путь, и она смотрит с таким видом, словно готова содрать с меня кожу.

— Не советую принимать глупое решение, Лисичка, — говорю я, отбрасывая шлем в сторону и загораживая ей выход. Большие карие глаза смотрят на меня, ее зрачки расширяются, когда она замечает темные пряди моих волос и злой блеск в моих глазах. Я жду, когда страх вернется, но, кажется, его сдерживает что-то более сладкое.

Аромат желания витает в воздухе, и я позволяю себе на мгновение оценить шедевр, стоящий передо мной. Полные бедра подчеркивают складки юбки, мышцы ее бедер напряжены, колени слегка согнуты, как будто она думает, что сможет убежать от меня.

Боже, она прекрасна. Вспотевшая от движения, с раскрасневшимся от страха и возбуждения лицом и стремлением увеличить дистанцию с хищником, стоящим перед ней. И я знаю, что она в нескольких секундах от того, чтобы рискнуть сбежать. Если бы она, блядь, только успокоилась и позволила мне все объяснить ... Но тут, мои братья заходят следом за мной.

— Ты оставила дверь незапертой, — рычу я, неодобрение сквозит в каждом слове. Я беру ее — разбросанные коробки у ее ног, руки дрожат — и вижу момент, когда она меняется. Страх перерастает в решимость, ее позвоночник напрягается, как будто мы причинили ей боль.

Может быть, в ней больше дерзости, чем я думал.

— Сюда могла проникнуть любая угроза, — грохочу я.

К счастью для нее, я самый страшный монстр в этом городе, но абсолютная бездумность поражает. Ее большие, как у лани, глаза сужаются, даже когда пульс на изгибе ее шеи учащенно бьется. Я вдыхаю ее страх, втягивая его запах глубоко в свои легкие. Он сырой и сладкий, она так похожа на наивную маленькую лисичку передо мной.

Ее белый топ облегает кожу, обрамляя полные груди и поблескивающий серебряный крестик между ними. Держу пари, на вкус она как сахар с привкусом соли. Чистый и непорочный — сангвинический десерт, слишком сладкий для моего аппетита. То, что я делаю с женщинами, извращенный трах, которым я увлекаюсь, не для новичка. А у этой девушки на лице написано — девственница.

Словно услышав мои мысли, ее соски твердеют под тонкой тканью. Несколько непослушных локонов выбиваются из пучка на макушке, обрамляя лицо в форме сердечка. Мой взгляд опускается на ее полную нижнюю губу, затем обводит линию шеи, когда она сглатывает.

Она выглядела бы такой чертовски красивой, если бы мои пальцы обхватили ее шею, а знаки, вытатуированные на моей коже, образовали ожерелье только для нее. Ее глаза расширялись от удивления и чего-то темного, пристально смотревшие на меня, когда я сжимал их, ровно настолько, чтобы она задрожала.

Прекрати, Сайлас.

Она чертова девственница. Читает Библию, никогда не засиживается допоздна, хорошая маленькая девочка.

— Э-э-э, мы чему-то помешали? — спрашивает Эрик, и его дерзкий тон подсказывает мне, что на лице ублюдка растягивается высокомерная ухмылка.

— Нет, — отвечаю я, приподнимая бровь при виде того как губы Евы сжались в тонкую линию. Край ее юбки, завязанной узлом, задирается выше по бедрам, когда она сгибает колени, сжимая руки в кулаки. Она собирается бежать.

Мои губы дергаются в ухмылке, в такт движению моего члена, и я борюсь с желанием застонать. Единственное, что мне нравится больше, чем владеть женщинами, которых я трахаю, — это погоня. И нет, я не имею в виду, что она притворяется труднодоступной. Я имею в виду физический акт преследования женщины и охоту на нее, как если бы я был гребаным монстром, которым я и являюсь.

В моей работе есть места, куда ты можешь пойти, есть люди, с которыми ты встречаешься, где нет ничего запретного. Грехи и я, конечно, следим за тем, чтобы все происходило по обоюдному согласию. Участвующие женщины и мужчины знают, во что ввязываются, но прошли годы с тех пор, как я позволял себе что-либо, кроме случайного траха. И даже тогда я чувствовал себя опустошенным.

— Ты никуда не уйдешь, Лисичка, — говорю я, делая шаг к двери.

Я не должен. Я не должен останавливать ее или придумывать глупые прозвища. Или представлять, как она будет выглядеть со слезами, текущими по ее щекам, когда я буду трахать ее прелестные губки. Но видеть, как моя маленькая лисичка готовится дать отпор, когда многие другие уже бы склонились, — это как выброс адреналина, заставляющий оживать труп, в котором я жил. Вспышка красок в моем сером мире.

Картина оживает в моем сознании, и я вижу полосы красного и коричневого, пересекающие ярко-зеленую, освещенную дымку, которая поглотила меня.

Этого почти достаточно, чтобы я отступил, будь прокляты мои братья. Просто чтобы я мог выследить ее. Ева бежала, спасая свою жизнь, ее паника витала в воздухе, как дразнящий след, по которому я должен был идти. Кошка, преследующая мышь, намереваясь ее сожрать. И когда я поймаю ее...

Черт

, что я мог сделать с этим телом. Гибкий изгиб ее бедер, выпуклость ее задницы — то, как она задрожит от боли и удовольствия, когда я сломаю ее.

Нет, нет, нет. Плохой Сайлас.

Что я должен был сделать, так это извиниться за то, что был таким мудаком, помочь ей устроиться, а потом никогда больше не думать о ней. Она боится тебя. Черт возьми, она носит крест.

Я не знаю, как кто-то может верить в Бога, когда в мире происходит столько дерьма. Но затем Ева делает глубокий вдох, крестик смещается, когда ее грудь поднимается. И теперь я снова думаю о ее груди, о том, как я бы покусывал и посасывал ее маленькие нуждающиеся соски, пока мои пальцы бы спускались вниз ...

— Ты не можешь заставить меня остаться здесь, — говорит Ева, вздергивая подбородок и пытаясь пристально посмотреть на меня. Мои губы кривятся в усмешке.