Страница 18 из 47
Их семьи часто собирались вместе. Наташа очень любила Генриха, или, как его все называли, Гену Гедыльтера. Он был высокопрофессиональным талантливым флейтистом, уважаемым педагогом и удивительно добрым весёлым человеком. Невысокого роста, всегда с бородой и сигаретой в углу рта, он постоянно хохмил, неизменно срывая хохот окружавших его людей. Рано поседевший, Гедыльтер тем не менее никогда не выглядел старым.
Застолья с ним всегда были шумными и весёлыми. Это были традиционно огромные, обильно заставленные столы, которые накрывались в квартире Гедыльтера и Видановой на Цнянской, совсем рядом с Комаровским рынком, стратегической точкой, где обычно покупались все необходимые ингредиенты успешного минского стола. Наташа с родителями бывали в этом доме многие десятки раз. Там, очарованная особенной, нигде больше не существующей атмосферой, Наташа приняла решение тоже стать музыкантом.
Генрих Гедыльтер был первой флейтой Государственного симфонического оркестра БССР. Именно из солистов этого коллектива и был им создан Кантабиле. Это были лучшие, самые сильные солисты, личности, чей талант озарял души минской публики на протяжении десятилетий. Виолончелист Виктор Хальфин, скрипачи Михаил Барановский и Пётр Сакин, органист и клавесинист Фисейский и позже Константин Шаров, гобоист Валерий Фролов и, наконец, флейтист Генрих Гедыльтер. Талантливый энтузиаст своего дела, автор всех аранжировок Кантабиле, его душа и энергия. Собранные им за годы существования ансамбля, часто уникальные ноты, со временем превратившиеся буквально в горы нот, хранились у него дома в огромном шкафу, ставшем его прижизненным памятником.
Многолетний стоический труд соратников Гедыльтера был высоко оценён критиками и публикой. Кантабиле были настоящими звёздами, разъезжающими по гастролям по всему СССР. Именно они первыми начали исполнять Полацкi Сшытак (Полоцкая тетрадь), включив в свой репертуар не один десяток пьес белорусской барочной школы, только в начале 80-х годов XX века нашедших путь к слушателям благодаря Кантабиле. Даже само название Полацкi Сшытак родилось в Кантабиле после того, как свою находку им показал исследователь Мальдис. В русифицированном советском Минске многие смеялись над Гедыльтером, раз за разом включающим номера из Сшытка в программу концертов. Благодаря Генриху Яковлевичу Гедыльтеру и его коллегам белорусская классическая музыка стала легитимно исполняемой, а белорусскость в музыке перестала восприниматься только через призму этнографии и фольклора. Это был своего рода гражданский и культурологический подвиг, то, что сделали Кантабиле с Сшытком.
Генрих Яковлевич вырос в музыкальной семье. Его отец, Яков Гелыльтер, до войны играл на виолончели в симфоническом оркестре БССР, а после войны возглавил ОМА (отдел музыкальных ансамблей), где за суровый нрав получил от дрожащих от его взгляда, зависящих от него музыкантов кличку Дегитлер. Его сын Генрих, напротив, был серьёзным, но очень мягким человеком. Он умел ладить с коллегами, начальством, со студентами. Это был добрейший, хрестоматийно хороший, интеллигентный человек. Знакомство и общение с ним было одним непрекращающимся фейерверком удовольствия.
Сибелиусу тоже довелось познакомиться с этим выдающимся во всех смыслах человеком в своё время, и несколько раз они с Наташей вместе присутствовали на этих гедыльтеровских минибанкетах. Некоторые блюда Генрих Яковлевич готовил сам и потом, улыбаясь, расхваливал, сидя с дымящей сигаретой и налитой рюмкой спиной к балкону во главе стола.
Как обычно перед концертами Кантабиле перед малым залом Филармонии толпились люди. Это был бывший и будущий костёл Святого Роха, закрытый в 1930 году и в шестидесятые приспособленный под концертный камерный зал. Он располагался на так называемой Золотой горке, участке, в послевоенные годы оказавшемся во дворах построенного немецкими военнопленными проспекта Сталина.
Сибелиус, не приближаясь к зданию, произнёс заклинание и исчез, стал полностью невидимым. Пользуясь этим, он легко и совершенно бесплатно прошёл внутрь, никем не замеченный, и расположился в районе сцены. Зрители собирались и рассаживались по местам. Зал был совсем небольшой, два десятка рядов по двум сторонам с центральным проходом между ними, точно так же, как было, когда в здании велись церковные службы. Сцены как таковой тоже не было, музыканты просто располагались перед убранными алтарями рядом с сохранённым органом. Сидя в углу сцены, Сибелиус наблюдал, как зал наполняется, и вот наконец…
Появилась Наташа. Своей статной аккуратной походкой она прошла к своему месту в первом ряду. Весь её вид излучал эмоциональный подъём, она, как часто потом замечал Сибелиус, светилась этим своим особым духовным светом, присутствующей красотой, сражающей и беспощадной. Её кресло было почти в самом центре ряда, она сидела, склонив голову, и с игривой, но чистой улыбкой смотрела на сцену, ещё пустую. Невидимый Сибелиус съедал её глазами. Внутри его уже всё бушевало, в ушах стучали литавры раскаяния. Он едва сдерживал себя, чтобы не плакать. «Наташа, милая Наташа. Мой милый ангел, моя Наташа… Что же я наделал, как я мог так поступить… С тобой, как я мог…»
Он встал с места, прошёл в её сторону, остановился прямо напротив, может, в метре.
Когда свободных мест уже не осталось, музыканты вышли на сцену. От Гедыльтера традиционно пахло табаком и одеколоном. Он поднял флейту к губам, взглянул налево, направо, после чего расправил плечи и головой с инструментом показал остальным музыкантам вступление. На зрителей полился какой-то чрезвычайно техничный Скарлатти. Обаятельный Гедыльтер быстро и очень впечатляюще победил третью октаву своими крупными нефлейтовыми пальцами. Наташа смотрела на него с нескрываемым восторгом. В то время как из своего таинственного небытия на неё смотрел невидимый Сибелиус.
После Скарлатти играли Сшытак, что-то очень грустное. С многочисленными фермато и длинными нотами. Звучало это интересно, но не жизнеутверждающе. Бытовая музыка для домашнего флирта, как иногда, подшучивая, отзывались о Сшытке в очереди в виноводочный на Немиге.