Страница 46 из 74
Святогор нахмурился, его рука инстинктивно легла на рукоять плазменного меча. Дед Никифор напрягся, подавшись вперед к лобовому стеклу.
Тяжелый стальной трос на вышке заскрипел. Ворота «Кривого Излога» медленно приподнялись на сажень от земли. Из образовавшегося проема на раскатанный, грязный снег Тракта вывалилась озлобленная толпа. Они выскочили из-под ворот, как свора ошалевших от страха и голода псов.
Впереди шел местный староста — коренастый, плечистый мужик с красным, обветренным лицом и заплывшими жиром глазами. На нем была засаленная лисья душегрейка и меховая шапка. В руке он сжимал тяжелый деревянный пест, густо утыканный тупыми коваными гвоздями.
За старостой суетились полдюжины общинников в рваных тулупах. Они были вооружены рогатинами, тяжелыми железными пешнями и вилами. Лица у всех были перемазаны тигельной сажей, а в глазах горел дикий, суеверный, животный страх. Тот самый страх невежества, который делает людей опаснее и безжалостнее любых суррогатов Нави.
В центре этой озлобленной кучи мужики силой тащили на мороз маленькую девчонку.
Ей было от силы лет двенадцать — ровесница Тимки. На ней не было даже куртки: только рваная суконная рубашонка с чужого плеча да старый, протертый до дыр платок, из-под которого выбивались спутанные, испачканные сажей русые волосы. Ноги девочки вместо сапог были обмотаны грубой мешковиной, стянутой ржавой проволокой. На сорокаградусном морозе это была верная, мучительная смерть.
— Пошла! Пошла, сучья дочь! — орал староста. Он с размаху ткнул девчонку деревянным пестом в спину.
Девочка не удержалась на скользком снегу и рухнула на колени прямо перед медным подкрылком «Урала-Молота». Из ее рассеченной брови текла узкая струйка алой крови. На лютом морозе кровь тут же замерзала на впалой щеке, превращаясь в ледяной рубин. Из тонких, посиневших от Стыни губ вырывался судорожный, задыхающийся плач.
Следом за ней из-под ворот один из мужиков с силой вышвырнул в снег кожаный мешок. Мешок лопнул. По насту рассыпались сухие коренья багульника, пучки сушеной чемерицы, березовые губки и маленькие глиняные пузырьки с жировыми мазями. Озверевший общинник наступил тяжелым валенком на пузырек, с хрустом раздавив его в мелкую крошку. По снегу разлился сильный, чистый запах смолы и можжевельника.
— Пошла прочь из Излога! — ревел староста, размахивая пестом перед лицом съежившегося ребенка. Слюна летела с его губ. — Твой отец-знахарь три недели назад отпоил травами оборотня с Тракта! Сам сдох от Моры, и тебя, паскуду, призывать Навь оставил! Из-за тебя, бесовка, у нас смола в тиглях мерзнет! Из-за твоих кореньев у скотины в хлеву вымя чернеет!
— Дяденьки... Смилуйтесь... — задыхаясь от слез и лютого холода, шептала девочка. Она пыталась скрюченными, посиневшими пальцами собрать из снега хотя бы остатки сухих трав, ползая на коленях. — Я же отца похоронила... Я же вам раны мыла... Дядя Михей, я же твоему сыну ногу от мокричной гнили спасла...
Но мужик с рогатиной, которого она назвала Михеем, лишь отвернулся. Он сплюнул черную от махорки слюну в снег и сильнее сжал черен своего оружия. — Молчи, ведьмина порода! — рявкнул он.
— Гляньте на нее, люди! Гляньте в шаркающие глаза её! — визжал староста, распаляя толпу.
Девочка подняла голову, вытирая кровь со лба тонким, дрожащим кулачком. Святогор, смотревший на нее сквозь лобовое стекло, увидел её лицо. У девочки действительно был разный цвет глаз: правый — светлый, прозрачно-серый, а левый — темно-янтарный, почти карий. Гетерохромия. В темных, необразованных выселках, где каждый незапланированный занос снега или поломка печи считались проклятием Нави, такой редкий природный дар становился смертным приговором.
— Отмеченная Навью! — брызгал слюной староста. — Пошла в Стынь! Пусть тебя Мора жрет! Если до захода солнца у ворот увидим — пешнями заколем! Он высоко замахнулся деревянным пестом с гвоздями, намереваясь со всей дури обрушить его на хрупкие плечи замерзающего ребенка.
Но ударить он не успел.
На верхнем мостике жилого модуля «Урала-Молота» стояла Марья. Девчонка-стрелок смотрела вниз, на этот заснеженный ад, и её тело сковал смертельный, ледяной столбняк. В ушах у Марьи мгновенно зашумела кровь, заглушая и оранье старосты, и свист горного ветра. Перед её глазами вспыхнула картина из прошлого. Марья увидела не эту незнакомую девочку. Марья увидела саму себя.
Она вспомнила, как в былые годы, до встречи со Святогором, точно так же стояла на коленях в снегу у разоренного путевого поста. Маленькая, замерзающая сирота. Вспомнила, как её точно так же гнали избитые, напуганные люди, как у неё отбирали последнюю корку хлеба, как посиневшие от Стыни пальцы переставали чувствовать тепло, а в груди застывал последний, отчаянный плач.
В груди у Марьи что-то оборвалось. Словно ржавая стальная пружина с диким треском распрямилась в ее сердце, навсегда выжигая весь остаток страха, сомнений и жалости к подобной мрази.
— Ах вы... твари... — одними губами прошептала Марья.
Её движение было мгновенным, диким, нечеловечески быстрым. Девчонка не стала спускаться по металлическому трапу. Она перемахнула через бронированный бруствер мостика и с трехметровой высоты прыгнула прямо в снег.
Тяжелые сапоги с глухим стуком ударили в наст. Она приземлилась легко, на согнутые ноги, пружиня, и мгновенно выпросталась, встав живым щитом между падающей девочкой и замахнувшимся старостой.
КЛАЦ-КЛАЦ! Звук взводимой стальной струны тяжелого механического струномета прорезал рев толпы, как удар хлыста.
Марья прижала деревянный приклад к щеке. Она встала грамотно, по-бойцовски, расставив ноги на ширину плеч. Четкое, вороненое сопло направляющей, из которого торчал граненый наконечник тяжелого каленого срезня, застыло ровно в двух сантиметрах от заплывшего жиром левого глаза старосты.
— Шаг сделаешь, гнида, — голосом, от которого даже у деревенских мужиков жилы на шее заледенели, произнесла Марья, — и твоя башка на том дереве висеть будет.
Толпа мгновенно осеклась. Тишина упала на Тракт тяжелым камнем. Староста замер с поднятым пестом, не смея даже сглотнуть слюну. Он видел глаза девчонки-стрелка. В этих серых, сухих глазах не было ни капли девичьей слабости, ни тени колебания. В них горела абсолютная, звенящая, холодная готовность убивать. Одно нажатие на спуск — и стальной болт прошьет его череп насквозь.