Страница 17 из 19
Затем грянула Великая депрессия и разорила отца Уве. Они с директором сберегательной кассы вели совместные дела, и кризис лишил отца всего, сделав банкира сказочно богатым. Но директор оказался человеком чести и в качестве компенсации предоставил отцу бессрочное право пользования квартирой прямо под ателье. «Ты, а после тебя твой сын, его семья и потомки сможете оставаться здесь», — пообещал он отцу Уве. Чтобы освободить место, архивы и кабинет директора перенесли этажом ниже.
Во время авианалетов в мае 1943 года отец и мать Уве погибли в доме дедушки с бабушкой, и молодой Уве унаследовал квартиру, право на которую семья приобрела по давности владения. Позже к нему переехала Зигрид. В своих опасениях она была абсолютно права. Если его найдут на чердаке, его казнят за дезертирство, и тогда она лишится жилья. Это было очевидно, ведь детей у них не было — их отношения просто не успели зайти так далеко. Настоящей брачной ночи у них так и не случилось. Сразу после того как они наспех обвенчались в церкви Святой Марии, его отправили на фронт. Зигрид была благочестивой католической девушкой, поэтому до свадьбы он не мог позволить себе лишнего. И все же в его памяти жили сладкие воспоминания о поцелуях на танцполе в кинотеатре «Лихтбург» и о том, как они сидели в темном зале, сжимая влажные от волнения ладони друг друга. Не такой уж святой она была.
Да и заглядывались они друг на друга уже очень давно.
— Я хочу кое-что тебе показать, — сказал он однажды, после многих месяцев помолвки, увлекая ее за собой по винтовой лестнице городской церкви Святого Георгия в потайную комнатку позади органа. И там, прижавшись к мехам, он, несмотря на слабое сопротивление, получил дозволение прикоснуться к ее лону. Восхитительные мгновения.
Именно то волнующее чувство, что он испытал тогда на церковной лестнице, вновь пробудилось в нем, когда она следом за ним поднялась по стремянке на чердак.
Он снял военную форму, нашел в шкафу старую рабочую одежду отца, переоделся и сел в комнате, где бесконечными рядами выстроились фотоальбомы. «1940–1941» — значилось на корешке последнего. Война и дефицит фотоматериалов положили конец этому увлечению.
В первую же ночь на чердаке он услышал доносившийся из Дортмунда грохот бомбежек, но молиться Богу не стал. На Восточном фронте он наслушался предостаточно молитв, возносимых к небесам впустую.
Нет, Бога больше не было. По крайней мере, для них. Бомбы продолжали падать, и этот грохот казался нескончаемым.
В последующие месяцы, когда Зигрид поднималась к нему с едой, она смотрела на него холодными глазами, словно они никогда и не любили друг друга. Было очевидно, что в ней все еще жили тяжелые воспоминания о каторжном труде. Работа в поле вплотную к угольным шахтам. Кашель отца, который испустил дух в сорок пять лет. Черные от угольной пыли уголки губ брата, когда тот поднимался из забоя. К такой жизни она возвращаться не собиралась. Теперь она жила в одном из лучших домов Люнена и твердо намеревалась остаться здесь. Ради этого ей пришлось молча нести на своих плечах страшное клеймо жены дезертира.
Он несколько раз пытался сблизиться с ней, обнимал за талию и грудь, но она уклонялась, твердя, что это невозможно. Кто мог бы оказаться отцом ребенка, если она забеременеет? Как это объяснить? Но дело было не только в этом. Любовь умерла. Страсть тоже угасла.
Впервые он увидел ее улыбку лишь примерно через год, когда она поднялась на чердак вместе с его кузеном. К тому времени он уже пару дней не слышал сирен воздушной тревоги, зато до него доносился грохот танков, и он решил, что пришла пора спускаться.
— Это англичане, Герберт? — спросил он двоюродного брата.
И тут Зигрид улыбнулась и покачала головой. Немецкие войска вернулись, сказала она. Вермахт и русские договорились и повернули оружие против союзников. Гитлеровский Третий рейх стал реальностью, а свинья Черчилль был убит в результате покушения. Сталин, Муссолини и Гитлер стали братьями по оружию, а остальной мир сложил оружие.
Для Уве этот шок был подобен землетрясению. Весь его мир рухнул.
— Тебе нельзя спускаться, — сказала она. — Тебя выставят посреди улицы Штурмовиков и расстреляют. Да ты и лучшего не заслуживаешь, — добавила она с отвращением во взгляде.
А кузен рассказал ему, что все уже сняли форму и теперь трудятся на благо отечества, своего гордого национал-социалистического Третьего рейха.
В последующие годы он видел ее нечасто. Она поднималась дважды в день, изредка заглядывал кузен. И никогда они не задерживались дольше пяти минут. Он жаловался, что время между их визитами тянется бесконечно, и тогда они стали время от времени приносить ему стопки книг, которые он перечитывал снова и снова. Вскоре он прочитал уже более пятисот томов, а стопки все росли и росли.
Когда он попросил газет, она холодно посмотрела на него:
— Газеты? Их запретили сразу после окончания войны. Да и зачем они нам? От них были одни дурные вести. Гитлер знает, что делает. Теперь у нас на душе покой.
Никаких газет — неужели все зашло так далеко?
— Тогда дай мне радиоприемник, они-то ведь еще существуют.
— С чего ты взял? — спросила она.
Он подвел ее к фронтону крыши, выходящему на Боркер-штрассе, где утеплитель из старых газет лежал не так плотно и где он обычно приникал глазом к щели, за которой виднелся дневной свет.
— Вот здесь, — показал он пальцем. — Отсюда через щелку видно соседний дом напротив. Разве то на крыше не радиоантенны?
Она с ужасом заглянула в щель, тут же прикрыла ее ладонью и потрясенно посмотрела на Уве.
— Если кто-нибудь увидит свет, пробивающийся отсюда, тебе конец. Ты понятия не имеешь, что сейчас делают с теми, кто прятался во время войны и пытается показаться теперь. Все становится только хуже, Уве. Ты должен немедленно заделать эту щель.
Он снова потребовал радиоприемник, но она отказала, заявив, что все аппараты теперь оснащены устройствами слежения, позволяющими запеленговать каждый прибор. По закону разрешено иметь лишь одно радио на семью, и свое она ему не отдаст.
Тогда он умолял разрешить ему спускаться вниз хотя бы на полчаса, когда передают новости, но она запретила и это. Риск был слишком велик. Любой мог услышать его шаги.
— Но как же Герберт? Наши шаги звучат одинаково. Могли бы подумать, что это он.
— Все соседи знают, когда он приходит. Они видят его мотоцикл на улице. Ты никуда не спустишься, — отрезала она. — Придется ждать лучших времен.