Страница 16 из 19
Щель
«Боже мой, веселее, народнее и праздничнее уже некуда», — подумал детектив криминальной полиции Бернд о вчерашнем концерте. Добропорядочные обыватели оторвались по полной. Приличные дамы скакали как мартовские зайцы в синем свете прожекторов, пока их мужья глушили пиво, хмелея от умопомрачительных шпилек и двигающихся в такт икр Кэнди Далфер. Это был джаз, переходящий в фанк, и фанк, переходящий в джаз.
«Зачем нужен Нью-Йорк, если в Люнене всё то же самое?» — всегда говорил он. Дети уже ходили в школу Леошуле, жена работала на пятом этаже ратуши, так что уезжать они никуда не собирались, хоть его работа и находилась в Дортмунде — в пятидесяти минутах езды по автобану, если стоять в пробках.
Он как раз пытался избавиться от похмелья после вчерашнего пшеничного пива, когда зазвонил телефон. Это была дежурная часть в Дортмунде. Он взглянул на будильник: было 06:35, и сообщение в трубке оказалось предельно простым: утреннему дорожному движению придется обойтись без детектива Бернда Шмидта, потому что на этот раз работа ждала его всего в шестистах метрах от дома. В конце Боркер-штрассе. Два пожилых человека с перерезанным горлом.
— Патрульная машина уже на месте, — сообщил дежурный. — Супруги, которые нашли тела, просто сами не свои от ужаса.
Убийство — так они сказали! Если не считать того сомнительного случая с наездом на пешехода, в Люнене уже много лет не совершалось столь жестоких преступлений.
Когда Бернд стоял на месте преступления, его удивляло вовсе не то, как тела оказались на крыше сплющенного фургона позади старого здания городской сберегательной кассы: если запрокинуть голову, было видно открытое окно на самом верхнем этаже. Не удивляло его и то, кем были погибшие — их сразу же опознали как приветливую пожилую пару лет восьмидесяти пяти, которая много лет прожила в этой самой квартире. Нет, его удивляли обстоятельства. Самоубийством здесь точно не пахло: никто не смог бы нанести себе столь смертельную рану в горло, а затем выброситься из узкого окна. Вопрос заключался в другом: как эти двое вообще могли так страшно погибнуть, если в квартире все казалось нетронутым? В том, что убийства произошли именно там, сомнений не возникало — об этом свидетельствовала кровь, но больше ничего. Никаких следов взлома или борьбы. К вечеру он и его коллеги продвинулись не дальше, чем были вначале. В квартире обнаружились неопознанные отпечатки пальцев, а на лестнице — четкие следы обуви, но в остальном криминалистическая экспертиза ничего не дала.
Шокированная дочь погибших осмотрела квартиру и подтвердила, что ничего не украдено, да и в остальном все выглядело как обычно. Таким образом, сыщики остались без какого-либо мотива.
Да, этот день явно нельзя было назвать лучшим в жизни комиссара полиции Бернда Шмидта. Воспоминание о гибком, танцующем силуэте Кэнди Далфер быстро улетучилось из его мыслей.
*
Это случилось в те дни, когда на Восточном фронте у реки Гнилой Тикич громоздились горы трупов, а вдоль берегов плавали солдаты с выражениями изумления, застывшими на мертвых лицах. Для Уве Пуппеля это был уже третий военный поход, и как минимум на два похода больше, чем он мог вынести. Прошла целая вечность с тех пор, как эсэсовский мундир вызывал у него чувство гордости. Чувство, которое когда-то пробуждали в нем громоподобные речи Гитлера по радио, бесследно исчезло.
Он сидел, сжимая в руке винтовку, и смотрел на искореженные танки и бесконечные клубы дыма, когда рядом разорвался снаряд, унесший жизни всех вокруг. Когда солдаты тылового дозора обнаружили его в состоянии полного оцепенения, они подумывали положить конец его жалкому существованию, но по какой-то причине все же затащили в кузов грузовика и увезли. Иногда имело смысл немного подлечить тех, кто пережил снарядный шок.
И теперь, сидя в санитарном поезде, увозившем его обратно в Германию, он в глубине души понимал, что сделал свой последний выстрел. Боль и страх полностью завладели им, и тот прежний Уве, который когда-то стоял с вытянутой в приветствии рукой под знаменами со свастикой, исчез навсегда.
— Ничего, ребята, мы вас живо на ноги поставим, — воркующе говорила медсестра. — Месячишко дома, и снова в строй. Пусть эти большевики знают, что мы так просто не сдаемся.
Именно эти слова заставили его прыгнуть на ходу из поезда. Именно поэтому он покатился кубарем по насыпи, пока вокруг свистели пули, а затем, голодный и измученный, пробирался по ночам обратно в Люнен, где его ждала любимая Зигрид.
Когда она открыла дверь, по ее лицу пробежала гримаса, не выражавшая ни капли радости.
Он прижал ее к себе и сказал, что больше никогда ее не оставит. Что война для него окончена. Уве был абсолютно уверен, что услышит слова облегчения и нежности, но реакция Зигрид оказалась совсем иной.
— И ты собираешься прятаться здесь?
Он посмотрел на нее, пытаясь отогнать любые другие варианты.
— Сдается мне, война скоро закончится, Зигрид. Я спрячусь на чердаке. Там есть все необходимое, тебе нужно только приносить мне еду.
— Если тебя найдут, нас обоих казнят, ты разве не понимаешь? А если меня и не казнят, то квартиру я потеряю точно. И что мне тогда делать?
Он покачал головой. Никто его не найдет. Он жил в этой квартире с самого детства и прекрасно знал, что люк на чердак во внутреннем коридоре устроен так, что снизу его совершенно не видно. Его отец был искусным мастером и когда-то даже важным человеком в городе. О нем вообще можно было вспомнить много хорошего.
На первом этаже здания располагалась городская сберегательная касса, а под самой крышей директор банка разрешил его отцу обустроить собственное фотоателье. Оно было отлично утеплено обрывками газет и деревянными панелями. Более ста квадратных метров пространства под массивными стропилами. Фотолаборатория, уголок для чтения, мини-кухня с самоваром. Был даже крошечный туалет. Сами они жили на соседней улице, но в этом ателье отец проводил все свое немногочисленное свободное время, отдаваясь страсти всей жизни — фотографированию родного Люнена. Уникальные альбомы, собиравшиеся десятилетиями, которые Уве тоже научился ценить. Память о временах, когда жизнь была куда более милостива к людям.