Страница 15 из 98
[Возможно, речь идет о Степане Клавдиевиче Сидоровнине.]
доказывал необходимость активных действий, занятия Уральска и станиц к северу от этого последнего, станиц, богатых хлебом и сеном, и так далее. Говорить это — значило говорить против очевидности…
Дни лета прошли быстро. Наступила осень.
Первая половина этого времени года — лучшая пора на Урале.
Верными признаками наступления осени были ясные тёплые, но не жаркие дни. По прозрачному неподвижному воздуху медленно плыли серебряные нити паутины. Во всей своей красе стояло «бабье лето».
Появились в степи новые выводки стрепетов
[34]
[Стрепеты — птицы их семейства дрофиных.]
. Потянули на юг длинными, геометрически правильной формы, вереницами журавли и гуси. Туда же большими беспорядочными бандами с невероятным гвалтом пробирались грачи и их обязательные спутники — галки.
Дни становились короче; их сменяли длинные, тёмные, хотя и звёздные, ночи. И чем теплее и лучше становились эти дни и ночи, тем яснее чувствовалось, что они в этом году и последние.
Приближение ненастной поры года, в условиях обрисованной нами обстановки, не предвещало Уральской области и её армии ничего доброго. Безотрадность положения станет тем более очевидной, если мы примем во внимание ещё одно обстоятельство, о котором до сих пор мне не пришлось ни разу упомянуть. Этим обстоятельством была эпидемия тифа всех видов — брюшного, сыпного и возвратного. Возникла эпидемия в беженской среде, перекинулась затем в станицы и, наконец, в армию. Никаких средств борьбы с этим новым бедствием не было.
В первых числах ноября мне пришлось временно покинуть штаб Уральского корпуса и выехать сначала в Калмыков, где в это время находился атаман и штаб армии. Я оставил корпус в том его состоянии, которое ещё не имело очевидных признаков возможности катастрофы в ближайшем, по крайней мере, будущем, измеряемом многими неделями, в состоянии такого рода, когда люди как-то безотчетно закрывают глаза на действительность и будущее, состоянии, наконец, полного безразличия, что на русском многогранном языке выражается игрой слов «Будь что будет!». Готовность ко всему не есть ещё отчаяние…
Прошло с лишком две недели.
Я возвращался из Гурьева на фронт. К вечеру дня выезда из Гурьева я был в станице Зелёной, где остановился на ночлег. Погода в этот день стояла несколько пасмурная, но тёплая, без ветра. Ничто не предвещало резкой в ней перемены. Однако отсутствие признаков такой перемены не исключило того, что утром следующего дня мы увидели степь и самою станицу Зелёную под снегом. Два дня длилась снежная буря, что совершенно исключало всякую возможность продолжать путь каким бы то ни было способом. Только на третий день вынужденного сидения в Зелёной, когда буря несколько улеглась, заменив автомобиль санями, закутавшись в овчинный тулуп, предложенный мне моим добрым хозяином-уральцем, я покинул эту станицу. Скоро наступила оттепель, и я ещё раз должен был изменить способ передвижения — оставить сани и вернуться в знакомой мне тарантас.
18-го ноября, когда уже стемнело, в невылазную грязь, в непроницаемую тьму и туман, на выбившихся из сил паре тощих лошадей я добрался до Калмыкова, где нашёл полковника Моторного, видеть которого для меня было очень важно.
У полковника Моторного я застал генерала Акулинина, одного из командиров корпусов не существующей теперь Южной армии. Его рассказы об участии этой армии ничего нового к тому, что мы уже знали, не добавляли. Мы не только знали, но и чувствовали на себе последствия драмы. Появление генерала Акулинина на горизонте Калмыкова было лишь конкретным доказательством ликвидации Южной и вообще Сибирской армии… Теперь генерал Акулинин пробирался на Кавказ.
Я не делал себе иллюзий и по дороге из Гурьева в Калмыков положение у нас на фронте представлял себе тяжёлым, но далеко не в той степени, как это оказалось в действительности.
Из долгой беседы с В. И. Моторным выяснилось…
Тиф, фураж, транспорт, я хочу сказать, наличие первого и отсутствие второго и третьего, — вот те три слова, которые определяли безотрадность положения и перед которыми слова — враг, красные, большевики — стали обозначением фактора второстепенной важности.
Последнее сражение на Уральском фронте.
Тиф принял размеры невероятные. В войсках заболеваемость выражалась 40–50 %, среди населения, а главным образом, в среде беженцев и пленных она была ещё выше. Так как средств борьбы с эпидемией, что выше нами было отмечено, не было, то в процентном отношении заболеваемость равнялась, или почти равнялась, смертности. В частности, в Калмыкове буквально не было ни одного не зачумлённого дома. Здесь ежедневно хоронили, вернее сказать, отвозили на кладбище 20–25 человек и там оставляли их не похороненными, так как рыть могилы было некому.
Сено в районе расположения корпуса было съедено. Дальние фуражировки не могли обеспечить в самой минимальной доле потребность в сене, и конница, основная сила корпуса, стала утрачивать значение этой силы.
Транспорт стал…
Уральская область дошла до предела напряжения своих сил. Что могло её спасти? Только чудо. И как это ни покажется странным, вера в чудо в эту тяжёлую пору жила в уральце и только ею он реагировал на слишком очевидную угрозу гибели. Но одного чуда было мало, нужен был ряд чудес!
Так В. И. Моторный обрисовал мне положение в вечер моего приезда в Калмыков.
В семье В. И. Моторного: жена и двое детей, тоже неблагополучно — больна его старшая восьмилетняя дочь Женя. Началось тифом, продолжилось осложнением в форме менингита и водяного рака, болезни, о существовании которой теперь я узнал впервые. День моего приезда к Моторным был восьмым днём полного её беспамятства! За что несёт такие страдания существо, которое виновно только в том, что не по своей воле стала жить на земле? Она неизбежно умрёт. Если это неизбежно, то чем скорее, тем лучше… Я уклонился в сторону, но я не мог пройти мимо…