Качупелла

Глава 25

Из экипажа, бесшумно подкатившего к порогу, первыми вышли Келан и Зерил, распахнув двери. Синхронными движениями и отточенными жестами они подали руки третьей пассажирке, и та возникла в проёме, как материализовавшаяся нимфа, – красивая, невозмутимая, с улыбкой, хранящей прохладу утренней росы.

Гордон, ожидавший их на пороге, встретил появление фигуры ледяным спокойствием. Лишь его бровь предательски дрогнула на миг, изобразив чистое удивление, но тут же упала, взятая под жёсткий контроль. Маска деланного безразличия была надета безупречно.

И тогда незнакомка обратилась к нему. Её голос прозвучал мелодично и незнакомо:

– Здравствуй, Гордон. Не виделись со вчерашнего дня. Как дела?

В этот миг Келан и Зерил обменялись взглядами, и на их губах расцвели загадочные, почти торжествующие улыбки. Они наблюдали за невозмутимостью их друга и соратника.

И контроль Гордона дал трещину. Его бровь, эта верная служанка его эмоций, не выдержала натиска возмущения и изумления. Она зависла высоким, скептическим коромыслом, рисуя немой вопросительный знак в воздухе. Ответ был выточен изо льда учтивости и отточен ядом сомнения:

– Госпожа?

Один вопрос, а в нём – целая энциклопедия недоверия: «Вы кто? Откуда? И на каком основании знаете моё имя?». Но девушка, словно не замечая этого немого критика на его лбу, продолжила с лёгкостью, достойной лучших гостей:

– Случайно малинового пирога не осталось?

В этот момент первая бровь Гордона, кажется, навсегда прилипла к его линии волос, а вторая отчаянно дёргалась на месте, будто пытаясь подать сигнал бедствия морзянкой.

Закрыв за всеми дверь с таким чувством, будто отсекает последнюю связь с нормальным миром, Гордон в настороженном молчании поплёлся следом в столовую, куда прошествовала троица с незнакомкой. И именно там его постиг финальный, сокрушительный удар.

Юнна, милая повариха, увидев гостью, не задала ни одного вопроса. Вместо этого она воскликнула «Как я рада!» и заключила ту в объятия, будто это была не внезапная незнакомка, а любимая племянница, вернувшаяся из кругосветного путешествия. «Как раз к пирогу!» – весело объявила она.

И вторая бровь Гордона капитулировала. Она сдалась, присоединившись к первой где-то у виска. Он стоял, чувствуя себя человеком, который один во всём театре не получил программку к спектаклю. Келан и Зерил ели пирог с видом знатоков, Юнна наливала чай «Любочке», и только Гордон был уверен, что никогда в жизни эту девушку не видел. Или видел? Может, это он что-то забыл? Или это всё – очень сложная, очень странная и слегка бессмысленная шутка, где смеются все, кроме него?

Он тоже молча принял тарелку.

– Спасибо, Юнна, – сказал он, глядя на кусок пирога, который, казалось, смеялся над ним малиновой начинкой.

В столовую, где собирались домочадцы, вкатились Рорик и Малекир, а на плече последнего, словно пушистый эполет, восседал сам Арнольд-воробей. Увидев новое лицо – Любу – за столом, они дружно рванулись знакомиться. И в груди Гордона вспыхнула маленькая, жалкая искра надежды. «

Не я один!

» – почти счастливо подумал он, чувствуя, как его брови наконец-то начинают опускаться с небес.

– Подождите, – властно поднял руку Келан. – Соберёмся все, и я представлю её должным образом.

Вскоре кухня-столовая набилась до отказа. Замерли все, кроме невозмутимой Юнны, расставлявшей чашки с лёгким звоном.

Келан встал, театрально прочистил горло. Зазвучали слова, от которых воздух стал вязким, как мёд:

– Знакомьтесь. Любовь. Наша жена. И… всем вам известная Качупелла.

Тишина обрушилась густая и полная. Рорик первым сломал её, фыркнув:

– Хорошая шутка. Долго девушку уговаривали вам подыграть?

Малекир, не говоря ни слова, лишь скептически вознёс бровь, образовав с Гордоном немой, но красноречивый союз неверующих. Он повернулся к девушке:

– Любовь, если вы наша Милашка, – произнёс он с мнимой любезностью, – может, скажете, чем последнее время недоволен Арнольд? А потом… совершите оборот? Пожалуйста.

Зерил, выглядевший оскорблённым, развёл руками:

– Я не понял. Вы не верите нам?

– Я уже видела, как Любочка оборачивается, – невозмутимо вставила Юнна, доливая кипяток в заварочный чайник.

– Вы и Юнну к розыгрышу подключили? – Рорик повернулся к поварихе. – Что они тебе обещали?

И тогда заговорила сама Люба. Её голос был спокоен и добр.

– Арнольду больше нравится пирог с маком, а с малиной – не очень. А его готовят четвёртый день подряд, поэтому он и возмущается.

На плече Малекира воробей оживился, звонко и одобрительно чирикнул, будто говоря: «Ну, наконец-то!»

И прежде чем кто-либо успел что-либо осмыслить, Люба подмигнула. И началось. Это не было резким превращением. Это было перетеканием – плавным, почти ленивым, лишённым того леденящего ужаса и грохочущей мощи, что наполняли тронный зал. Здесь, в уюте родного дома, магия чувствовалась иначе: тёплой, как дыхание, и мягкой, как шёлк. Её платье, казавшееся таким реальным, рассыпалось лёгкой, искрящейся пылью, уносимой невесомым ветерком. Формы смягчились, уменьшились, слились с воздухом, и на стуле, где только что сидела прекрасная девушка, оказалась… Качупелла.

Та самая и домашняя. Лысенькая, с большими вопросительными чёрными глазами. Она сидела, изящно обвив себя хвостом, и смотрела на шокированных домочадцев. Потом мягко, почти нежно, словно рассыпается сухое дерево, прозвучало:

– Мрряяя?

Этот звук, такой знакомый и столь невозможный в данном контексте, повис в воздухе. В нём читался целый спектр эмоций: от «ну что, убедительно?» до «теперь-то вы поверите?» и простого «угостите же, наконец, пирогом».

Брови Гордона, едва вернувшиеся на место, снова совершили коллективный прыжок к волосам. Рорик замер с полуоткрытым ртом. Малекир осторожно потрогал Арнольда на плече, будто проверяя, не спит ли он. Зерил смотрел с торжеством, а Келан – с тихой, глубокой нежностью.

И только Юнна, поставив на стол очередные поспевшие пироги, мирно констатировала:

– Вот видите? А вы не верили. Кому кусочек с маком? Арнольду отдельно приготовила.

Качупелла мурлыкнула и, минуя малиновый, потянулась лапкой к желанному маковому пирогу.

Прошедшее событие ещё долго обсуждалось, перемалывалось в разговорах со всех сторон, обрастая новыми догадками и вопросами. Но вскоре шок сменился искренними, хотя и немного ошарашенными, поздравлениями и добрыми пожеланиями.