Качупелла

– Это же она! Качупелла, из баек! Живая!

Слово прозвучало как удар хлыста. «Качупелла». Оно висело в воздухе, знакомое и чужое одновременно. И в этот миг в её сознании, в том уголке, где ещё теплилась память о том, что она девушка, случился короткий сбой. Услышав слово, обозначающее её, и увидев убегающих людей, и, повинуясь старой, социальной привычке, попыталась установить контакт. Сделав шаг вперёд, морда оскалилась клыкастой улыбкой, стараясь придать ей безобидное выражение. Она открыла пасть, чтобы сказать самые простые, человеческие слова, которые просились наружу:

«

Привет, не подскажете, где я? Меня Любовь зовут. Можно просто Люба

».

Но из её глотки не вырвалось ни единого членораздельного звука. Вместо этого поляну заполнило низкое, вибрирующее шипение, переходящее в гортанный, полный угрозы рёв безвременья. Звук был грубым, инопланетным и пугающим до глубины души. Он не имел ничего общего с человеческой речью. Слушая это шипение, исходящее из неё самой, последние остатки иллюзий рассыпались в прах. Приветствие? Расспросы? Это было невозможно. Её голосовые связки были созданы для скрипа дверей в вечность и рычания, парализующего волю. Не для слов.Не произнеся ни слова, её ответ прозвучал красноречивее любых угроз. Парни, услышав этот утробный глас, испустили новый залп матерных криков и исчезли в чаще, как будто их и не было.

«Качупелла... из баек...» Рыбаки не просто испугались незнакомого чудовища. Они узнали её. Легенда опередила её, и теперь ей предстояло жить внутри мифа, который она не писала. Но сквозь этот гул чужого страха пробивалась тихая, непоколебимая уверенность, рождённая в самых глубинах её новой души, что эта форма – не окончательный приговор. Что плоть, изменившаяся, чтобы стать этим существом, может однажды измениться снова. Чтобы принять знакомые очертания – светлую кожу, длинные волосы, хрупкие пальцы. Но не сейчас. Сейчас она была Качупеллой, и ей предстояло пожить в этом облике.

Наступила тишина. Люба-Качупелла неподвижно сидела среди примятой травы, слушая, как затихают отзвуки человеческого страха. Воздух постепенно очищался от их панического запаха, возвращаясь к своим естественным ароматам – влажной земли, хвои и ягод.

Крылатая охотница сделала шаг вперёд, не шаг, а целая последовательность: припадание к земле, проверка её лапой, молниеносный рывок корпуса вперёд – и вот она уже над брошенными вещами. Её изучающий взгляд скользнул по рюкзаку, беспомощно болтавшемуся на суку. Кончик её хвоста метнулся вперёд, будто живой щуп, и небрежным ударом по боку вызвал сухой треск. Застёжка расстегнулась, и рюкзак с грохотом рухнул на землю. От костра остался лишь тлеющий пепел, да лежавшая на обгорелой дощечке ещё не тронутая жареная птица. Запах горячего жира и мяса, дразняще-аппетитный и навязчивый, ударил в ноздри – от него свело скулы.

Ловким, точным движением лапы с выдвинутыми на миллиметр когтями хищница подцепила добычу и переложила её на чистую траву. В её животе отозвалось глухое, требовательное урчание – не привычное щемящее чувство голода, а низкий гул, вибрация, исходившая из самой глубины. Без угрызений совести, без мыслей о чужой собственности, дичь была разорвана, разгрызена и съедена за несколько мгновений. Кости хрустели под давлением челюстей не вызывая отвращение, а лишь восторг и удовлетворение простой, базовой нужды.

Покопавшись лапами в опрокинутом рюкзаке, перебрала его содержимое. Бумажки, свёрнутые в трубочку (деньги?), не пахли едой и не походили на оружие, – бесполезны. Металлический стержень с лезвием (нож?), приставила лапу к острию. Её собственные когти, которые она выпустила теперь полностью – длинные, изогнутые кинжалы, – были и острее, и надёжнее. Ничего для себя полезного она не нашла.

Люба оттолкнула рюкзак, облизнулась, слизнув последние капли с бархатной кожи вокруг пасти, и неторопливо скрылась в чаще, оставив за собой лишь следы мощных лап и развороченный рюкзак как свидетельство её нового, неоспоримого существования.