Качупелла

– Поздравляем с днём рождения, госпожа Элизэ, – гладко произнёс Келан. – Пусть этот год станет для вас временем расцвета, гармонии и исполнения самых заветных желаний. Надеемся, наш скромный дар придётся вам по вкусу.

Когда Элизэ с детской жадностью щёлкнула замком и открыла крышку, раздался общий сдержанный вздох. В бархатном ложе лежал браслет невероятной работы: несколько редких металлов были сплетены в причудливый узор, а вкрапления ярких самоцветов вспыхивали холодным внутренним огнём. Стоимость такого украшения была баснословной.

– О! – вырвалось у именинницы, её глаза расширились от восхищения. Но когда она подняла их на дарителей, в них отразилось разочарование. – Благодарю, – произнесла она сухо, почти бросая футляр на поднос слуге.

Советник Дак, как человек опытный, поспешил сгладить неловкость, тепло пожимая руки по очереди: сначала Келану, затем Зерилу, Малекиру, Рорику и Мартиэлю. Его взгляд скользнул дальше – он заметил воробья на плече у Зерила и равнодушно наблюдающую Качупеллу неподалёку.

– Очень рад видеть вас в моём доме! Благодарю за столь щедрый дар. А это... – его взгляд скользнул по Любе, – ваше удивительное создание? Говорят, она обладает немалым интеллектом?

«Я-то да, интеллектом! А у вас тут... сплошное разочарование»,

– мысленно возмущалась Люба, и лишь Арнольд её слышал.

– Говорят верно, – парировал Зерил, не удостоив взглядом Элизэ.

В этот момент именинница, чувствуя себя обделённой вниманием, капризно дёрнула отца за рукав.

– Папа, а почему она не подошла? Я хочу, чтобы она подошла, поклонилась и я её погладила.

Воздух словно застыл. Люба медленно перевела свой бездонный, пронизывающий взгляд с советника на его дочь. Она не шевельнулась, лишь слегка приподняла черные крылья, и в её позе читалось такое немое, абсолютное презрение, что у нескольких стоявших рядом дам вырвались сдавленные вздохи.

Поняв чудовищную оплошность дочери, господин Дак спал лицом и засуетился.

– Элизэ, дорогая, не говори глупостей! – его голос прозвучал неестественно бодро, но в глазах мелькнула неподдельная тревога. – Такие существа... они не терпят фамильярности. Это великая честь, что она почтила нас своим присутствием.

Он умоляюще посмотрел на Келана, стараясь улыбаться:

– Простите юную глупость, она просто не знает...

Что ж, она и правда не знала. Не знала, что стоит перед теми, перед кем её отец, десятый советник короля, – всего лишь слуга, мелкая сошка. Не знала, что истинная власть и влияние в этом зале часто носят не титулы и не выставляются напоказ. И уж точно не догадывалась, что несколько пар глаз, наблюдающих за этой сценой, принадлежат тем, кто одним словом могут сместить её отца с должности или вознести до небес. Но они предпочитали оставаться в тени, и Дак отчаянно надеялся, что его дочь ненароком не вгонит его в немилость.

– Ничего страшного, – холодно оборвал его Келан. Его взгляд был твёрдым, как сталь, и Дак с облегчением прочитал в нём не гнев, а скорее... снисхождение. – Мы все когда-то были молоды и глупы. Позвольте пожелать вашей дочери получить от вечера всё, чего она желает. Ну, или почти всё. А мы, пожалуй, отведаем вашего восхитительного вина.

И вся семёрка, не дожидаясь ответа, развернулась и двинулась прочь, оставив растерянного советника и надувшуюся именинницу, всё ещё не понимавшую, что только что безнадёжно испортила свое положение в глазах тех, чьё мнение действительно имело вес.

После этой сцены зона отчуждения вокруг семёрки стала ещё ощутимее, но её природа изменилась. Поначалу их сторонились как нечто чужеродное. Теперь – как силу, которая может одним взглядом и парой ледяных фраз унизить советника. Страх смешался с уважением, а любопытство – со скрытой надеждой. Взгляды, скользившие по ним, стали более осмысленными: несколько гостей поодаль, в том числе державшихся в тени у колонн, оценивающе прищурились, будто ставя галочку в невидимом досье: «Держат удар. Знают себе цену». Другие, помельче, зашептались ещё азартнее, соображая, не стоит ли попытаться заручиться расположением этих явно могущественных фигур, раз они позволили себе такое.

– Ну что, – тихо прошипел Зерил, когда они отошли на безопасное расстояние, – я бы сказал, мы получили официальный повод в случае чего сослаться на оскорбление чести Качупеллы. И лишний раз напомнили Даку, кто здесь на самом деле обладает правом первого жеста.

Идя рядом, Люба лишь издала тихое, горловое дребезжание, очень похожее на удовлетворённое хихиканье. Она прекрасно чувствовала флюиды власти и видела страх в глазах советника. Было даже забавно. Особенно приятно было ощущать, как этот страх и уважение теперь плывут за ними шлейфом, словно новый, невидимый плащ. «

Мои

», – подумала она, окидывая взглядом свою маленькую, грозную компанию. «

Все вы

–

мои

». А потом, Люба увидела… «

Какие боги это сотворили?

».

***

Они стояли у роскошного фуршетного стола, мужчины неспешно дегустировали вино, обмениваясь с подходившими гостями короткими, ни к чему не обязывающими фразами. Женщин поблизости не было, и Любу это несказанно радовало.

Столы, впрочем, были для её текущего облика высоковаты. Качупелла не стала отвлекать друзей, а лишь грациозно привстала на задних лапах, опершись передними о край стола. Цель была мгновенно оценена и выбрана.

Подняв изящно лапу, она оттопырила один острый, но не сильно выдвинутый коготок и лёгким жестом позвала кого-нибудь из суетящейся поблизости стайки слуг. Среди их взволнованных шёпотов и бледных лиц вперёд мягко вытолкнули самого юного – худенького парнишку с широко раскрытыми от страха глазами. Он на мгновение растерялся, но, сделав глубокий успокоительный вдох, сумел взять себя в руки и с поддельной храбростью приблизился.

– Чего изволите, м-м... госпожа? – выдавил он, и его голос дрогнул лишь на последнем слове.

Качупелле понравилось это обращение – «госпожа». Решила быть с ним милой. Она поймала в его ошарашенных моргающих глазах не только страх, но и голод – не физический, а тот, что гложет изнутри. Голод не просто по иной жизни, а по месту, где тебя ценят не за скорость и покорность, а за то, что ты есть. Где рядом добрые лица, а не колкие шуточки старших лакеев. Где ты не «эй, ты!», а – просто нужен.