Качупелла

И кристалл, словно этого и ждал, отозвался. Тусклая поверхность вздрогнула, и из её глубины хлынула живая, клубящаяся дымка цвета грозового неба. Внутри, словно зарницы в летнюю ночь, заплясали яростные искры-молнии. Трещина на поверхности стянулась и исчезла без следа, поглощённая самой бурей, разбуженной в сердцевине. И тогда камень вспыхнул – уже не тусклым мерцанием, а ровным, уверенным сиянием, которое будила к жизни воля, куда более древняя и могущественная, чем любая молния.

Мистическая Изящность, изогнув крючком хвост, ловко подцепила когтем шнурок и накинула его себе на шею. Кристалл, теперь сияющий и целый, прильнул к её коже у самого основания шеи, и по её телу разлилась приятная волна тепла и силы.

Завораживающий взгляд обвел замеревшую поляну. Её глаза, отражающие лишь страх смотрящих, и отливавшие теперь серым сиянием кристалла, с холодным превосходством скользнули по надвинутым капюшонам храмовников и по бледным от ужаса лицам в толпе. И, наконец, демонстративно задержались на тех, кто всего минуту назад так самоуверенно смеялся над сломанным амулетом и его владельцами. Последние следы их насмешливых ухмылок, и без того стёртые страхом, теперь сползли с лиц безвозвратно, сменяясь леденящим пониманием. Они осознали не просто свою глупость – они осознали, над кем именно смеялись. Под этим тяжёлым и неумолимым взглядом даже дыхание замерло в груди, а в глотках стоял ком стыда и животного ужаса.

Качупелла не издала ни звука. Не послала ни мысли. Её молчаливый, исполненный абсолютной власти взгляд говорил сам за себя: «

Смотрите и запоминайте. Теперь они под моей защитой

».

Развернувшись с королевской грацией, роковая Красотка направилась к своим избранникам, которые всё ещё не могли прийти в себя. Ритуал был завершен. Не так, как ожидали все остальные, но так, как того хотела она. И это было куда важнее.

Теперь их спутница, мистическая Хищница, подошла вплотную к ним. И тут произошло нечто, от чего у присутствующих отвисли челюсти. Грозное существо, только что провозгласившее себя их владычицей, вдруг... превратилось в кошку.

Нет, конечно, она не изменила свою форму. Но она прижала уши, сделала свои глаза-омуты максимально круглыми и, издав мягкий, хрипловато-мявкающий звук, принялась тереться бочком о их ноги. Её гибкое тело извивалось с кошачьей грацией, а подрагивающий хвост обвивал их голени, словно плющ. Адская кошечка привстала на задних лапах, упираясь передними в их бёдра, и тыкалась своей жутковатой мордой в их ладони, настойчиво требуя ласки.

И самое невероятное – у неё довольно сносно получилось поурчать. Правда, её урчание больше напоминало отдалённый грозовой гул или скрежет древних механизмов, но в нём явно читались те же вибрирующие нотки удовлетворения, что и у домашней мурки.

Со стороны зрелище было сюрреалистичным: двое опытных ищеек, видавших виды воинов, стояли как вкопанные, пока вокруг их ног вилась сама смерть, требующая, чтобы её почесали за ушком.

Человек со шрамом медленно, будто боясь спугнуть видение, опустил руку и кончиками пальцев коснулся складчатой кожи у неё за ухом. Люба тут же с громким, дребезжащим мурлыканьем прижалась к его ладони сильнее.

Дроу, не сводя с неё глаз, подобных сумеречным фиалкам, произнёс голосом, в котором смешались шок и невероятное облегчение:

– Ну что ж... Добро пожаловать в команду, ка... э-э-э... Милашка?

Их Милашка в ответ звонко щёлкнула зубами – без всякой угрозы – и продолжила свою кошачью пантомиму, начисто сметая остатки их страха абсурдностью и трогательностью своего поведения.

А потом, обнаглев до предела и почувствовав свою неоспоримую «принятость», она решила, что скромничать больше нечего. Вытянувшись в струнку и опираясь только на задние лапы, она протянула передние к дроу, когтями деликатно зацепившись за ткань его штанин. Вся её поза и выражение морды кричали одним требованием: «

Ну, подними же меня! Руки! Немедленно!

»

Дроу, всё ещё не верящий происходящему, фыркнул – короткий, сдержанный звук, в котором смешались неловкость и непроизвольная улыбка. Он был существом действия, а не сантиментов, но против кошачьих повадок мифического зверя устоять было невозможно. Он наклонился, замявшись на мгновение в нерешительности, потом одной рукой уверенно подхватил её под попу, а второй прижал к себе, стараясь не сдавить слишком сильно. Получилось немного неуклюже, но Качупелла, оказавшись на заветной высоте, тут же устроилась поудобнее, мурлыкая от удовольствия, и, прижавшись всем телом к его груди, принялась тереться мордой о его шею и ключицы, громко и довольно урча своим «скрипучим моторчиком». Люба вдыхала его запах – смесь кожи, стали, дорожной пыли и чего-то неуловимого.

Потом, с видом полного блаженства, она положила свою тяжёлую, жутковатую морду ему на плечо, прикрыв глаза с таким выражением, будто и не было на свете большего счастья. Но это было лишь впечатление. Её прищуренные глаза-щёлки, скрытые длинными ресницами, оставались зоркими. Наглая Складочка дышала запахом своего мужчины, но одновременно внимательно следила за обстановкой вокруг, сканируя толпу. Её хвост медленно раскачивался, а кончики ушей подрагивали, улавливая каждый шорох. Она и была счастливым обласканным питомцем, и оставалась безжалостной стражей.

А вокруг всё ещё стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь скрипучим дребезжанием Качупеллы и сдавленным смешком их друзей из шатра, которые уже понимали, что их жизнь только что стала гораздо, гораздо интереснее.

Воздух на поляне, ещё недавно разорванный магическим гулом призыва, постепенно сгущался вязким сиропом человеческих эмоций. Шок медленно отступал, уступая место шёпоту. Сначала робкому, ползущему из-за спин, словно тараканы из щелей: «Неужели, правда?..», «Качупелла…». Потом шепот набрал смелости, превратившись в гулкий ропот, где уже слышались едкие, пропитанные желчью нотки: «Поздравляю, конечно, но…», «Есть куда более достойные кандидаты, разумеется». Зависть, прикрытая тонким флером формальности, витала в воздухе, как болотный газ.

На их фоне безмолвная группа в длинных, скрывающих фигуры платьях и капюшонах, подпоясанных плетеным серебряным шнуром, казалась островком непоколебимого спокойствия. Лиц не было видно – лишь бледные, выбритые подбородки. Одна из фигур отделилась и поплыла в их сторону, будто не касаясь земли.

Его голос был сухим и монотонным, как шорох перетираемых древних пергаментов.