Страница 46 из 58
Мы поднялись и потихоньку побрели, шатаясь, спотыкаясь на влажной гальке о какие-то то ли корни, то ли торчащие старые тросы. Потом мы выбрались на ровный тротуар и какой-то окольной тропой поднялись к самому маяку достаточно быстро.
Дед Матвей достал откуда-то из-за пояса большую связку ключей, словно он был не сторожем, а старой ключницей из какого-то фильма, погремел ею и неспешно повернул в огромном амбарном замке ключ-трубку. Отворил толстую деревянную дверь с коваными петлями и широким жестом пригласил нас войти.
Мы ничуть не сопротивлялись. Уличный холод сейчас ощущался настолько остро, что, казалось, все тело покалывало иголками, как будто ударили морозы.
В сторожке деда Матвея было уютно – потрескивала крохотная печурка, больше напоминающая камин, грелся пузатый алюминиевый чайник с деревянной ручкой и изогнутым носиком. Сто лет такого не видела. На столе лежал пакет с сухарями.
Дед Матвей потянулся, открыл шкафчик, что нависал над столом, достал три походные кружки и коробку с рафинадом.
Мы сидели и постепенно отогревались. Вместе с чаем дед Матвей снабдил нас одеждой, которая нашлась в его маячных закромах – широкие льняные штаны и такие же рубахи. По моим ощущениям этим вещам было, наверное, лет сто. Интересно, в каких сундуках они отлеживались?
Но это было не так уж и важно, главное, что мы оделись, согрелись и даже наелись. А теперь были готовы воспринимать любую информацию, хотя, если честно, валились от усталости и пережитых приключений.
Дед Матвей неспешно рассказывал нам о себе, о своей судьбе, о жене, которая, вопреки всем и общему мнению, занималась таким необычным увлечением, как дайвинг. Она частенько улетала за границу, исследовала разные моря и обязательно отовсюду привозила дивные ракушки и раковины неимоверной красоты.
Когда старик заговорил об этом, в моем мозгу слабо зашевелилась какая-то мысль, но оформиться в полноценную так и не смогла. Где-то я уже слышала про коллекцию ракушек, которую собирала бабушка.
Я помнила, что в тот момент очень удивилась этому, но где и когда я получила эту информацию, абсолютно забыла.
— И вот внучок забегает в комнату, кричит, мол, деда, беда. А я и понять не могу. Он мне: сработал мой маячок, сработал! И за ракушкой никто не пришел. А и понять не могу – о чем речь. Потом только дотумкал да быстрей доковылял на маяк и включил прожектор.
— Дедушка Матвей, – сонно прошептала я, – я тоже ничего не понимаю, расскажите поподробней.
— Да, расскажите, – поддержал меня Митя.
И дед Матвей, подлив нам в кружки травяного чая, от которого отчего-то шел аромат свежего летнего луга поутру, начал обстоятельный рассказ.
Аб ово, так сказать. От яйца. Или от печки. «Кому как удобнее», – это он так пояснил.
У деда Матвея была супруга, которая очень любила морские глубины. Но эта любовь проявилась очень спонтанно, внезапно после гибели их единственного сына и горячо любимой снохи. Они вышли в море на прогулочном катере, который по непонятной причине затонул. Рядом не оказалось спасателей, была ночь, отказали двигатели, потом вроде как в днище оказалась пробоина. В итоге компания, которая в тот момент была на яхте, отмечая какой-то профессиональный праздник или юбилей компании, в полном составе пошла ко дну. Спасся вроде только один паренек – помощник капитана, да и то после той аварии он долго не прожил.
У семейной пары остался кроха-сынок, который в этот злосчастный день, а точнее, в несчастливую ночь, остался дома в силу своего нежного возраста. Как переживала Роза Ивановна, как страдала она, что не уберегла молодую семью. Она днем держалась, никому не показывала своего горя, а по ночам уходила к морю и рыдала в голос, ревела белугой. И если в первые дни она твердила лишь один вопрос: «Почему ты забрало не меня, а их?», то потом ее стенания ночь от ночи становились тише. Дед Матвей боялся в таком состоянии оставлять супругу, мало ли что ей придет в голову и что она натворит в таком состоянии, поэтому он незримой тенью сопровождал на всех ее вот таких морских прогулках, оберегал ее, защищал. Но дома виду не показывал и не говорил о том, что знает, где она бывает и кому выплакивает свое горе.
Но верно говорили старые люди – море забирает все слезы, становясь солонее и сильнее, а взамен делая человека спокойнее и крепче. Так вышло и с Розой Ивановной. В какой-то момент она сказала: «Все, отплакала я свое. Теперь давай-ка друг другу нутро покажем». И с того момента она, еще не совсем древняя старушка, увлеклась дайвингом. И сначала она вдоль и поперек изучила Черное море, потом перешла и на другие. Она любила путешествовать, все изучать, а потом со счастливым выражением лица дома пересказывать все самые невероятные истории, что услышала в мире.
— Сейчас ей было бы уже восемьдесят пять лет, но в прошлом году ее не стало.
— Неужели тоже утонула? – вздрогнула я, прогнав сон.
Дед Матвей посмотрел на меня бездонными серо-голубыми глазами и как-то просто и совсем обыденно сказал:
— Сердце. Остановилось сердце. Врач, которого мы вызвали, сказал сразу: «Легкая смерть. Она ушла в мир иной, даже не поняв этого. Не каждому такое выпадет».
— Роза моя, – продолжил свой рассказ дед Матвей, – хотела выпустить фильм о подводном мире, вроде как готовила книгу к изданию. Хотела все-все свои истории под одной обложкой собрать. Мол, внучок подрастет, прочитает. Вообще, Роза моя и должна была стать известной. Ее имя можно связать не только с географией и биологией, но и с историей нашего края. Отец-то ее руководил областью нашей аккурат в предвоенные годы прошлого столетия. А дядя потом после войны восстанавливал все, светлое будущее строил. Орошением полей занимался. Мировой человек был!
Я уже начинала терять нить повествования и не понимала, для чего нам это все. Может, просто сработал эффект попутчика? Старику просто хочется выговориться, вспомнить прошлое. Да и пусть выговаривается, он нас спас, приютил, обогрел – выслушать его сейчас – это просто самое минимальное, чем мы можем его отблагодарить. Но я все равно решила вернуть его к истории о супруге, пока наш разговор совсем не ушел в историю Великой Отечественной. А там, глядишь, и до Русско-японской войны недолго, и до Первой мировой.
— Дед Матвей, а сколько же лет было Розе Ивановне, когда она всем этим увлеклась?