Хранители Оше

Иркалла не стал спорить. Он скользнул рядом, его хвост извивался по песку. Они обогнули груду камней, где ещё утром чинили телегу, и подошли к самому краю. Тёмный проём уходил вниз, но Надю тянуло не туда, – а в сторону, к скале, где камень треснул и обнажил что-то ещё более тёмное.

Из земли торчал обломок. Каменный, грубо обтёсанный, покрытый выцветшими письменами – теми же, что Шер читала в лаборатории. Он был едва виден: большая часть уходила в песок, и только сколотый край выступал наружу, как сломанный зуб. Якорь. Вернее, то, что от него осталось.

Когда-то Осквернители вбили его здесь, чтобы Оше не мог сдвинуться, даже если вырвется. Но кто-то – неизвестный, так и не вписанный ни в одну хронику, – сломал его. Может, случайно. Может, намеренно. Но не до конца. Обломок остался. И держал – слабо, на последнем издыхании, – не давая океану уйти.

Ирт не знал. Осквернители не поняли. Они искали Оше по всей планете, прочёсывали пустошь, дно высохших озёр, горы – а он всё это время был здесь. Над ними. В небе. В кармане, который они сами создали, подвешенный на сломанном якоре, который они считали утерянным. Карман перестал отзываться, и они решили, что он разрушился, а пленник исчез. И забыли о нём навсегда.

Надя опустилась на колени и коснулась обломка ладонью. Камень был ледяным от чужой мёртвой силы. И вместе с этим холодом пришло знание. Образы. Она вдруг поняла: то, что заперто наверху, – не вода. Не океан в его прежнем виде. Искра. Сгусток сознания. Всё, что осталось от Оше, сжатый, как пружина, и подвешенный в небе. Оше выскользнул из их ловушек, но застрял здесь. И с тех пор ждал. Ждал того, кто вернёт ему утраченное.

Надя закрыла глаза и потянулась к тому теплу, частице, которая жила внутри. Когда-то её вложили в кровь её предка, она спала в поколениях, пока не проснулась в ней. Теперь она должна была помочь ему.

Из ладоней поднялся свет – мягкий, голубоватый. Он потёк по обломку, заполняя вырезанные письмена, стирая их одно за другим. Камень дрогнул. По нему побежали трещины.

– Давай, – прошептала Надя. – Ты свободен. Теперь по-настоящему. Возвращайся.

Обломок рассыпался трухой. Из трещины в земле вырвался вздох. Но небо оставалось пустым. Только жаркое марево дрожало над песками.

Надя выпрямилась и нахмурилась. Тепло внутри не угасло – оно стало сильнее, требовательнее. Что-то всё ещё мешало. Что-то выше. Плёнка. Ширма. Карман, в который Осквернители засунули Оше, всё ещё висел над пустошью – невидимый, забытый.

– Он там, – Надя указала в небо. – Но я не вижу. Карман всё равно держит.

Шер тоже не спала. Как и все драконы, она ждала – не вмешиваясь, не мешая думать. А когда Надя выпрямилась и нахмурилась, просто подошла ближе.

– Так сорви его, – сказала она негромко. – Ты уже один якорь разнесла. Чем второй хуже?

Медленно выдохнув, Надя подняла руки и потянулась к тому, что чувствовала, но не видела. С кончиков пальцев сорвался острый, режущий свет – не мягкий, как прежде. Глаза налились штормовой синью, и воздух вокруг неё зазвенел. Там, высоко, где только что было пустое небо, начала проступать рябь. Как мыльный пузырь, растянутый до самого горизонта. Как плёнка, за которой угадывалось движение.

– Давай, – прошептала Надя. – Ты больше не прячешься.

Свет ударил в плёнку. Та выгнулась, пошла трещинами и лопнула без звука. И тогда Надя сделала последнее: она открыла ладони и отдала то, что носила в себе. Сорвавшееся свечение хлынуло из неё потоком. Частица Оше, столько лет спавшая в крови Хранителя, наконец возвращалась к своему источнику. А через мгновение вернулась обратно, теперь уже не частицей, а целым. Связью. Оше ответил.

И небо над пустошью загудело.

Солнце померкло – не зашло, не скрылось за тучей, а просто отодвинулось на второй план. Над лагерем разворачивалась вода. Толща, уходящая в высоту на сотни метров. И она была кристальной. Сквозь неё проходили солнечные лучи – дробились, преломлялись, рисовали на песке и камнях пляшущие световые дорожки. Мир не погрузился во тьму – он наполнился сиянием, прохладным и зыбким, как на дне чистейшего озера. Внутри двигались тени: рыбы, светящиеся нити, что-то огромное проплыло в глубине и скрылось. Океан висел над пустошью, не падая, удерживаемый собственной волей.

В лагере проснулись все разом. От необъяснимого чувства, что над головой происходит что-то невозможное.

Лийя вскрикнула и вцепилась в руку Рэны. Та молчала, запрокинув голову, и её губы беззвучно шевелились – не то молитва, не то ругательство. Орвин выбрался из-под пледа, глянул вверх, и медленно, очень медленно опустился на камень, заслоняя глаза от света.

Караванщики попятились к телегам и замерли там, вжавшись спинами в деревянные борта. Никто не бежал. Никто не кричал. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают остывающие камни костра.

Шер, всё это время стоявшая рядом с Надей, присвистнула:

– Ничего себе. Прямо над нами прятался. Скромно так, незаметно.

По палаткам и телегам метались блики – солнечные зайчики, пропущенные сквозь толщу океана. Они скользили по лицам, по оружию, по чешуе драконов, которые уже не были людьми.

Драконы обратились.

Все разом. Едва Надя поднялась и сделала первый шаг к краю лагеря, как за её спиной раздался шорох перестраивающихся тел. Изумрудный, серебристый, янтарный – они взмывали в воздух один за другим, расправляя крылья, ловя потоки света. Их чешуя вспыхивала в ответ.

Рейвен был уже в небе – белоснежный, с перламутровым отливом, он поднялся выше всех. А потом, не оборачиваясь, позвал – не голосом, а тем беззвучным зовом, который драконы слышат сердцем. Шер вздрогнула и развернулась.

– Я поздороваюсь, и сразу к тебе.

Дождавшись кивка, Шер выдохнула, и в этом выдохе было всё: страх, надежда, тысячелетия ожидания. Её тело пошло рябью, и через мгновение рыжая драконица уже рванулась в небо, прорезая воздух, оставляя за собой шлейф из дыма и электрических искр. Она догнала Рейвена, поравнялась с ним, и вместе они замерли на мгновение – два силуэта, белый и рыжий, на фоне бескрайней воды. Только крылья продолжали двигаться – лениво, размеренно, удерживая их в воздухе.

А потом драконы заревели. Приветствие.

Их голоса сливались в один гул, который расходился над пустошью, отражался от скал, проходил сквозь толщу воды.

И Оше услышал.