Страница 48 из 139
31 декабря 1799 г.
Эденбридж, Англия
Лорд Саттон проклят.
По крайней мере, так утверждали слухи, вызвавшие интерес Беатрикс год назад. Единственный моряк, вернувшийся из торговой экспедиции в Ост-Индию, он отказался рассказать хоть одной живой душе о том, что случилось с его кораблем или остальными людьми на нем. Вместо этого он бежал из Лондона, чтобы отбывать добровольное изгнание в своем загородном поместье.
Беатрикс была настроена скептически, особенно после выдуманной Джейн истории. Возможно, мужчина чувствовал вину за то, что выжил в путешествии, которого не пережили его товарищи по команде. Может быть, у него не хватило духу на сплетни. Может быть, он хотел забыть о том, что произошло в море. Это, по крайней мере, соответствовало другим слухам, циркулировавшим по городу: что лорд Саттон был наркоманом настойки опия, слишком не в своем уме, чтобы кто-либо мог доверять его слову, даже если бы он смог заставить себя рассказать о том, что произошло на том корабле. Господь, казалось, едва ли стоил ее времени, за исключением одной неприятной детали. Дело было не только в лондонских слухах. Он тоже был убежден, что проклят.
Итак, Беатрикс разыскала дом лорда Саттона в Эденбридже и позвонила в дверь. Она уже собиралась отвернуться, когда он открыл дверь в халате, хотя она не знала, зачем ему это понадобилось. Он захлопнул ее у нее перед носом, прежде чем она успела поздороваться. Когда она позвонила во второй раз, он потребовал объяснить, какого черта ей нужно.
“Работа”, - сказала Беатрикс, подняв подбородок в сторону жилистого седовласого мужчины, хмуро смотревшего на нее сверху вниз. “Кажется, у вас не хватает персонала”. Паутина шевелилась на ветру на люстре позади него, и он открыл свою дверь.
Он был на полпути к тому, чтобы снова швырнуть ее ей в лицо, когда остановился, его жесткий взгляд упал на ее дрожащие руки. Она сжала их перед собой, чтобы они не шевелились.
“ Что это у тебя на руке? требовательно спросил он.
Беатрикс покрутила узкую полоску на пальце. - Просто кольцо.
“ Я вижу это. Обручальное кольцо?
“Нет”.
Лорд Саттон поднял кустистые брови. - Тогда для чего это?
Этот человек был вспыльчивым и грубым, но он был в здравом уме, по крайней мере в тот момент. Беатрикс испытывала его правдой. “Это предназначено для того, чтобы отпугивать фейри. Это железо”.
“Это железо, сэр”, - ответил он и тут же нанял ее.
За те месяцы, что она проработала в поместье, Беатрикс приводила в гостиную множество странных персонажей. Все они утверждают, что могут снять проклятие лорда Саттона: врачи и экстрасенсы, медиумы и охотники за реликвиями, эксперты по оккультизму, профессора темных наук и святые люди всех мыслимых вероисповеданий. Одна женщина даже объявляет себя ведьмой. Беатрикс просто вежливо улыбается и спрашивает, какой чай они пьют.
Насколько она может судить, все предполагаемые разрушители проклятия - мошенники, охотившиеся за деньгами лорда Саттона, или за дурной славой, или за тем и другим вместе. По крайней мере, врачи приносят настойку опия. Кажется, что забвение мира в опиумном тумане - это самое близкое, что может дать лорд Саттон к обретению покоя. Беатрикс не может не задаться вопросом, может ли это произвести такой же эффект на нее.
Если ее проклятие неотвратимо, возможно, это следующий лучший выход: отвлечь ее разум настолько, чтобы она не могла вспомнить, что ее преследует, и сделать ее тело таким оцепенелым, что, если ей удастся вызвать воспоминание, она не почувствует, как оно разрывает ее на части.
Подобно лорду Саттону и его шайке шарлатанов, Беатрикс нечего терять. Господь не следит за своим опиумом, не знает, что он закончился, пока в исступлении не перевернет свой кабинет вверх дном в поисках того, чего там нет. Достаточно легко сунуть один из маленьких янтарных флакончиков в карман ее фартука, пока она вытирает пыль.
Беатрикс прячет его, как сокровище, завернутым в носовой платок, в заплесневелом сундуке под своей кроватью. Она ждет подходящего момента, чтобы принять это, и по-своему ее сдержанность сдерживает ее проклятие. Она постоянно оценивает, сможет ли она вынести настоящий момент без этого. До сих пор ей это удавалось.
Большую часть времени она занята работой, не спит до рассвета в качестве единственной экономки лорда Саттона. Большую часть ночей она падает в постель, ее тело истощено, разум оцепенел даже без помощи настойки опия. Но сегодня она не может избежать цифр. Как все настойчиво твердят ей, 1700-е годы становятся 1800-ми, и такую новогоднюю ночь переживаешь только один раз.
Не она. Она родилась более трехсот лет назад. Триста восемнадцать лет, пять месяцев и двенадцать дней назад, если быть точным. Но ее день рождения легче всего игнорировать. Ее смерть труднее забыть. День, когда она начала считать. Сначала по часам. Но вскоре часы превратились в дни. Дни с тех пор, как она умерла, дни с тех пор, как она была проклята, дни, когда ее не должно было быть в живых. Затем счет по дням стал непрактичным. Прошли месяцы жизни на улицах Лондона, месяцы с тех пор, как Уильям изгнал ее. Потом это тоже стало непрактичным. Пока не прошли годы с тех пор, как она видела свою дочь, годы без дома, годы, проведенные в полном одиночестве. Прошло двести девяносто четыре года, шесть месяцев и восемнадцать дней с той ночи, когда она умерла. С того дня, как родилась ее дочь.
Она тоже может сосчитать смерти, которые обманула, начиная с самого начала. Она должна была умереть с голоду на улицах Лондона в первые недели своего пребывания в городе, замерзнуть до смерти в свою первую зиму. К настоящему времени она должна была умереть от старости по крайней мере трижды.
Она жила в четырех разных столетиях. И когда богато украшенные часы с маятником в прихожей пробьют полночь, будет пять.
Но худший способ считать — тот, который замедляет время до ползания, — самый новый. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз видела Оливера. Восемьдесят два года, девять месяцев, двадцать девять дней. Целая жизнь.
Она не подумала о подсчете, когда попросила о встрече с ним снова. Она ни о чем не думала, знала только, что балет заставил ее забыть — что с Оливером она чувствовала себя немного менее одинокой в этом мире — и она не была готова отпустить это.