СМЕРШ 1944

Внезапно из распахнутого настежь окна первого этажа раздался женский крик, способный заглушить артиллерийскую канонаду:

— Фима, шоб ты скис вместе с этой рыбой! Я просила принести нормальной тюльки, а ты приволок бледную немочь! Она ж умерла своей смертью еще при царской империи!

В окне нарисовался щуплый мужичок в растянутой тельняшке.

— Ша, Розочка, не делай мине больную голову на пустом месте! Што твоя тюлька, когда я спешу жить? Эта рыба улыбалась мне на Привозе, как родная!

— Она улыбалась, потому шо знала, какой шлимазл ее купит! Фима, шоб у тебя во рту выросли новые зубы и тебе пришлось ходить до зубного доктора в три раза чаще! Иди меняй это горе обратно!

Карасев остановился, прислушиваясь к перепалке. Широкая, искренняя ухмылка расползлась по его физиономии. Старлей поправил фуражку, кивнул в сторону окна:

— Город-сказка, Соколов. Фрицы его утюжили бомбами, румыны грабили подчистую, смерть по улицам ходила, а Одесса как стояла, так и будет стоять. Видал, что их волнует в апреле сорок четвертого? Тюлька. И шоб Фима не расслаблялся.

Мы прошли еще немного вперед, остановились у обшарпанной арки, ведущей в глубокий внутренний двор. Карась сплюнул на брусчатку.

— Нам сюда. До войны тут Фрол держал катраны, картежники со всего побережья съезжались. Приходилось с ним встречаться пару раз. Правильный был человек. Если жив, поможет найти Яшу.

— Ну ты даешь. — Я посмотрел на капитана. — Скажи, твою физиономию криминальный мир всего Советского Союза знает?

— Не всего… — Мишка скромно потупился. — Но репутация имеется. А в Одессе мне гастролировать приходилось не раз. Идем.

Он нырнул в прохладную тень подворотни. Я — следом.

Двор оказался классическим — с деревянными внешними галереями и паутиной бельевых веревок. Внизу, возле перекошенной деревянной двери полуподвала, на перевернутых ящиках расположилась троица колоритных граждан. Первый, самый щуплый, был одет в потертую румынскую шинель без пуговиц. Второй щеголял в засаленном пиджаке на голое тело. Третий, самый плечистый, нарядился в выцветшую матроску. Граждане резались в домино так, что треск стоял на всю округу.

Заметив наше появление, троица тут же бросила игру. Плечистый неторопливо поднялся. Двое других остались сидеть. Но подобрались. Рука того, что в шинели, незаметно скользнула в карман.

— Я дико извиняюсь, вы шо-то потеряли? — сипло поинтересовался плечистый. Недобро прищурился. — Идите ищите в другом месте. А здесь вам не богадельня. Здесь приличные люди отдыхают.

Судя по реакции молодчиков, мы пришли, куда нужно. Здесь точно обитает кто-то из авторитетов. Будь этот двор обычным, ничем не примечательным, они бы на нас даже не глянули.

Карась с невозмутимым лицом подошел вплотную. Замер на расстоянии вытянутой руки.

— Фрол где? — спросил Мишка, игнорируя «дружеский» совет плечистого. — До войны он тут масть держал.

Мужик осклабился. Сплюнул под ноги.

— Нету Фрола. Сгинул. Румыны еще в сорок втором к стенке отдохнуть прислонили. А ты кто такой нарисовался, шоб тебе тут стелили? Чужим на Молдаванке не рады. А ну, делайте ноги отседова.

Плечистый сунул руку в карман штанов. Через секунду Карасеву в живот уже смотрела заточка.

Стало понятно, что разговор не задался с самого начала. Не понравились местным наши физиономии.

— Ты бы железку спрятал, — Мишка скривил губы. — Порежешься ненароком. Мы по делу пришли.

— Нет у тебя тут никаких дел, — процедил плечистый.

Я не стал ждать развязки. Выскользнул из-за Карася, перехватил вооруженную руку урки. Вывернул кисть наружу. Мужик взвыл дурным голосом, разжав пальцы. Заточка со звоном упала на землю.

Двое его корешей вскочили на ноги. Тот, который в шинели, попытался что-то вытащить из кармана, но не успел. Карась среагировал мгновенно. Одно движение навстречу — и урка впечатался затылком в кирпичную стену. К его кадыку плотно прижалась Мишкина финка. Ее он, конечно же, прихватил с собой.

Третий, в пиджаке на голое тело, замер. Поднял пустые ладони на уровень груди.

Карасев лениво усмехнулся:

— Я не ясно выразился? Кто теперь за старшего? Зови.

Старая дверь тихо скрипнула. Из полуподвала выглянул щуплый мужичок лет пятидесяти. Оглядел нас внимательно, вышел на улицу.

Одет он был в помятую жилетку поверх серой рубахи, в добротные штаны, такие по нынешним временам в Одессе редкость. На ногах — идеально начищенные ботинки. Взгляд — цепкий, хитрый. Похоже, тот самый старший, который нам и нужен.

— Вэйзмир! Шо это за красивые молодые люди пришли до нас в гости⁈ — мужичок картинно всплеснул руками, изображая из себя доброго дядюшку, затем посмотрел на плечистого. — Сёма, хламидник, тут тебе не баня, нема ни голых, ни дурных. Ты зачем тычешь ножичком в порядочных граждан? Ты шо, не видишь: у молодых людей с собой пистолеты. Посмотри, как топорщатся их пинжаки. А пистолеты, Сема, — это таки не пачка папирос. Они стреляют.

Взгляд местного авторитета переместился к Карасеву.

— И шо вы имеете мне сказать? Вы так кричали и требовали старшего, пришлось отложить все дела. Можете звать меня Фимой.

Карасев сделал шаг назад, финка исчезла в рукаве.

— Я — Миша Артист из Ростова. Имеются некоторые вопросы. Искал Фрола, но, говорят, румыны лишили нас общества этого приятнейшего человека. Поговорим?

Щуплый авторитет прищурился. Взгляд его цепко ощупал фигуру Карасева с ног до головы.

— Артист? Тот самый, ростовский? — Фима скривил тонкие губы. — Люди баяли, Миша сгинул еще в сорок первом. Мало ли фраеров желают чужой мастью прикрыться. Докажи.

Карась усмехнулся. Рука скользнула в карман мешковатых штанов, извлекла серебряный полтинник. Монета привычно заплясала между костяшками пальцев, перекатываясь с неуловимой скоростью.

— Люди много чего говорят, — ровным голосом произнес Мишка. — А ты, если место Фрола занял, должен был с ним и до войны якшаться. Слыхал, в тридцать девятом году был у него еще один катран? На Ришельевской. Он там коньяк в угольном ящике прятал. А на входе стояли два грека-близнеца. Был один вечерочек… У заезжего гражданина золотой портсигар ушел. С витиеватым вензелем. И Фролу за должок достался.

Фима помолчал пару секунд, а затем расплылся довольной улыбкой.

— Вэйзмир… — пробормотал он, оглаживая помятую жилетку. — Таки портсигар, да. Фрол с ним до самой смерти не расставался. Нравился он ему. А ты, выходит, и правда Артист. Живой.