Криминальный оракул

— Что, поживилась, душа твоя клептоманская? – Василиса Ефимовна добродушно пожурила Нонну, словно бабушка внучку-оторву. Хотя Загребец ей даже в дочери не годилась.

— Курочка по зернышку клюет, – довольно отозвалась Нонна Тимофеевна.

— Вы с ума сошли?!. – сдавленно прошипела я, медленно и плавно обозревая зал ожидания (мол, у нас тут ничего такого не происходит, ровным счетом ничего). И насчитала с дюжину камер наблюдения. – Тут!.. Охрана повсюду, камеры!..

— Да мы сами охрана, – отмахнулась Нонна Тимофеевна. – Не бзди, не засекут. Я один разочек. Так и торчало, рука сама потянулась.

Меня ее беспечность привела в чувство. Так, Женька, нечего ресурсы свои ценные и, между прочим, не бесконечные тратить на воспитание коллег.

Тут бы с Василисой Ефимовной сладить. Гадалка тот еще номер отколола: мы уж было прошли через толпу, когда она обернулась и раскинула руки в стороны. Статую Иисуса Христа в Рио-де-Жанейро видели? Вот примерно так же.

Рональд Петрович одновременно со мной подхватил Комарову под руки – я слева, он справа..

Сюрприз!

Василиса Ефимовна будто к земле приросла, тяжеленная, несдвигаемая, будто и весила, как та бразильская статуя.

— Будьте счастливы, – прочувствованно произнесла она в толпу.

Толпа (нет, не смешно и ни черта не трогательно!) разразилась аплодисментами, кто-то проорал: «Я люблю тебя! Ты святая!»

А я на секунду ощутила себя так, будто охраняю Элвиса Пресли. Или «Битлз», но всех разом.

Ну, хоть картошкой по спине на этот раз не прилетело..

После этого прохода через народ (или выхода из народа?) Василиса Ефимовна позволила увести себя.

Нет, мне доводилось, и не единожды, охранять публичных личностей, и прикрывать их не только от грязной картошки, но и от ножа, пули и прочих опасных штук. Но даже самые невыносимые из них были все-таки вполне уносимыми. Подъемными, скажем так, и передвигаемыми.

А тут..

Вон, и Рональд Петрович косился на Комарову с, мягко скажем, изрядным недоумением. Поди размышляет, как она это провернула.

Интересно, а ему она показывала что-нибудь этакое?

— Ну, все в порядке? – Деловитая и энергичная Людмила ничуть не напоминала себя вчерашнюю, бледную и испуганную. Внимательно осмотрела нас, словно оценивая – все ли детальки механизма на месте.

— Цела-жива, голубка моя, значит, порядок. – Василиса в ответ оглядела их с Павлом и Руслана. И обратилась к мальчику: – Как ты себя чувствуешь, Руслаша? Восстановился?

— Ага. – Руслан ответил, не поднимая головы от прикупленного номера «Вестей Тарасова». Выпуск был свежайший, утренний.

Мальчик читал разворот с большой статьей о вчерашнем выступлении Комаровой в центральном Доме культуры Тарасова.

— Тебе не рано такое? – Рональд Петрович опередил меня: я хотела задать тот же вопрос.

— Так тут ничего неприличного, – удивился Руслан. – Тут про нас написано.

Вся честная компания была в сборе, ожидая посадки на самолет. Считая со мной – семеро человек. Вполне можно отлучиться на несколько минут.

Дело в том, что меня одолевали сомнения. Ночью, мгновенно провалившись в сон, я еще смогла отмахнуться от них. Но теперь, на поспавшую голову, да еще после инцидента на стоянке, сомнения навалились с прежней силой.

Нужно было позвонить Артуру Лаврентьевичу.

Он ответил после первого же гудка, будто ждал моего звонка.

— Как ваши дела? – поинтересовался он благодушно после краткого, но утомительно-церемонного приветствия.

— Василиса Ефимовна в целости и сохранности, – рапортовала я. – Но есть небольшая проблема.

— Маков? – с готовностью уточнил мой наниматель.

— Нет. Сама Комарова, – отрубила я. – Ваша благословительница сопротивляется своей охране. Буквально десять минут назад я и Коновалов едва оттащили ее от поклонников в аэропорту. Она их жаждала благословить и сделалась тяжелая как камень. Подозреваю, мы вдвоем сдвинули ее лишь потому, что она разрешила нам ее сдвинуть. Она задержала нас. Чуть не создала угрозу собственной безопасности. Нам повезло, что ваш Маков не стоял в толпе в чем-нибудь бабском и с картошкой. Или не нанял снайпера.

Со снайпером перебор, пожалуй: в аэропорту Тарасова строгая служба безопасности. Но я была раздражена и не собиралась миндальничать.

— Она чуть не клялась меня слушаться, а на деле творит что хочет. Не могу повлиять на нее, одна надежда на вас. – Я говорила, и от собственных слов было впечатление, будто жалуюсь родителю на капризного ребенка. – Поговорите с ней. Или я сниму с себя обязательства.

В этот момент ничего желаннее для меня не было. Я сама поразилась, насколько сильно мне захотелось отказаться от задания. И ведь суток не прошло, как меня наняли!

Давненько такого не было. Даже со своенравными и избалованными детьми толстосумов мне удавалось найти общий язык. А тут.. как убедишь человека, который сам может убедить почти любого в чем угодно?

На том конце цифрового «провода» воцарилась тишина. Соколов размышлял. А у меня времени на его размышления не было.

— И вы сами тоже затрудняете мне работу. Приносите к моей подопечной в номер всякое. Наводите подозрения – ведь кое-что вчера случилось, когда моя подопечная еще была в городе. Подозреваю, наш с вами общий знакомый поэтому вчера и напал. Сложил два и два. Мне пришлось объясняться с полицией, и не только мне! А если бы нас всех задержали? Весь график к чертям, и при этом вы – в безопасности!

Я выпалила это единым духом; притом чеканя слова, словно крохотными молоточками вдалбливала их в мозг моего собеседника. Сама осознавала, что обвиняю, провоцируя Соколова на эмоции.

— Я понял вас, Евгения Максимовна, – все также ровно и благодушно отозвался Соколов. – Я поговорю с Василисой Ефимовной. Проблем больше не будет, обещаю.

Мне представилось, как Соколов сидит во время нашего разговора за столом, чинно завтракая каким-нибудь там яйцом всмятку и тостом. Любуется на украденные картины. Его благодушие меня взбешивало. Руки зачесались врезать ему, а то и тряхнуть за шкирку, чтоб проняло.

Или же он, напротив, видит весь расклад настолько полно, что не считает нужным беспокоиться?

Не понравится – откажетесь, напомнила моя память голосом Арцаха.

Мне вспомнилось и лицо Соколова в нашу первую личную встречу. Взгляд пронизывающий, но при том – мягкая понимающая улыбка.

Мнимая безобидность. Волк в овечьей шкуре.

— Когда? – зло и грубо уточнила я.

— Простите?

— Когда вы с ней поговорите?