Страница 64 из 81
Глава 29: Изоляция
Глава 29: Изоляция
- Дороги больше нет, Спицына, - ровно констатировал инспектор, выжимая тугую педаль тормоза.
Желтые, мутные от налипшей грязи лучи фар старого милицейского УАЗа выхватили из темноты преграду, которая поставила крест на нашем возвращении в цивилизацию. Тот самый безымянный лесной ручей, который сутки назад мы спокойно пересекли по выступающим камням, кардинально изменил свой характер. Непрерывный ночной ливень, щедро сдобренный тающим на склонах утренним снегом, превратил его в ревущий, бурлящий поток рыжей воды. Грязная пена с треском ломала сухие ветки кустарника, вымывая из берегов куски торфа и глины. Лесовозная колея просто исчезла под этим напором, уходя куда-то в мутную, непроглядную глубину.
Слава не стал бить кулаком по рулю, чертыхаться или сетовать на злой умысел судьбы. Люди, годами работающие на Севере, воспринимают стихию как данность, а не как личное оскорбление.
Он тяжело оперся локтями о рулевое колесо, чуть поморщившись от боли в сорванной пояснице, и посмотрел на бегущую воду.
- Глубина критическая, - сухо пояснил он, перекрывая гул работающего дизеля. - Если сунемся напролом, вода попадет в воздухозаборник. Получим гидроудар двигателя прямо на середине брода. Мотор сдохнет, а нас просто перевернет течением или заморозит в железной коробке до утра. Будем ночевать здесь. Под утро заморозок скует верховья, вода должна спасть.
Я не спорила. В моей процедурной практике тоже бывали ситуации, когда единственным верным решением было отложить скальпель и просто ждать, пока организм сам справится с кризисом.
Двигатель продолжал монотонно тарахтеть на холостых оборотах. Старая, кондовая советская печка работала на максимальной мощности, с гудением выплевывая в тесный салон волны сухого, обжигающего жара. Воздух густо пах разогретым пластиком, соляркой и мокрой собачьей шерстью. Буран, свернувшись плотным клубком на заднем сиденье рядом с моим ценным рюкзаком, тяжело вздыхал во сне, переваривая усталость прошедшего дня.
Казалось бы, мы находились в тепле, но мое тело начало подавать пугающие сигналы.
Дорогая мембранная штормовка честно отработала свой хлеб, удержав внешние потоки ледяного дождя. Но под ней на мне была надета флисовая кофта, которая насквозь пропиталась едким, горячим потом во время нашего адского спуска по каменной сыпухе. Сейчас, когда мышечная активность упала до нуля, эта влажная ткань начала работать как холодный компресс. Мелкая, противная дрожь зародилась где-то в районе солнечного сплетения и быстро разошлась по всем конечностям. Зубы отбивали едва заметную, но неконтролируемую дробь.
Сидеть в сырой одежде после колоссальной физической перегрузки - верный путь к тяжелому воспалению легких.
Инспектор повернул голову. Его выцветшие, окруженные сеткой глубоких морщин глаза мгновенно просканировали мое состояние. Он ничего не сказал. Просто кряхтя и перенося вес на здоровую часть спины, потянулся рукой за свое водительское кресло.
В недрах УАЗа у него хранился неприкосновенный запас лесовика - плотный, завязанный узлом пластиковый пакет. Слава бросил его мне на колени.
- Переодевайся, пока печка тянет. Я отвернусь, - он уставился в боковое стекло, за которым не было ничего, кроме чернильного мрака и косых струй ледяной крупы.
Мои руки представляли собой самую серьезную проблему. Жесткий марлевый панцирь, наложенный на кордоне поверх глубоких порезов, стал грязным и твердым. Пальцы гнулись с огромным трудом, отзываясь дергающей болью. Я стянула с плеч влажную штормовку, бросив ее на резиновый коврик под ноги. Затем вцепилась онемевшими фалангами в собачку молнии на флисовой кофте. Металл скользил, не поддаваясь. Пришлось закусить губу до привкуса крови, чтобы перетерпеть режущую вспышку в ладони и потянуть вниз. Стянуть сырую, липнущую к телу ткань оказалось настоящим испытанием на выносливость.
Я разорвала пластиковый пакет. Внутри лежала сложенная мужская фланелевая рубашка в крупную, выцветшую клетку и пара толстых шерстяных носков.
Рубашка была явно застиранной, но чистой. Когда я накинула ее на плечи и просунула руки в широкие рукава, кожа мгновенно покрылась мурашками от облегчения. Ткань хранила в себе простой, надежный запах хозяйственного мыла и сухой древесины. Я застегнула пуговицы, укутавшись в эту просторную, чужую одежду, и почувствовала, как агрессивный, пробирающий до костей озноб начинает медленно отступать. Влажные от конденсата ноги в треккинговых ботинках трогать не имело смысла - шнуровка держала сустав, а мембрана обуви сохраняла внутреннее тепло, менять носки сейчас было бы тактической ошибкой.
- Готово, - негромко произнесла я, откидываясь на спинку пассажирского кресла.
Слава повернулся. Он не стал комментировать мой вид в его безразмерной рубашке. Вместо этого он достал из бокового кармана дверцы свой потертый, вмятый с одного бока металлический термос. Инспектор открутил крышку, служащую походной кружкой. Внутри плескались жалкие остатки. Буквально пара глотков.
Он молча протянул крышку мне.
Я взяла ее обеими забинтованными руками. Наши пальцы на долю секунды неловко соприкоснулись, передавая тепло. Я сделала небольшой глоток. Чай давно остыл и перезаварился, превратившись в горький, вяжущий язык настой шиповника и чабреца, но сейчас этот напиток казался вкуснее любого элитного сорта. Я вернула кружку Славе, и он допил остальное одним глотком, не брезгуя. Мы делили этот ресурс поровну, как делят патроны или сухой паек напарники.
Температура за бортом продолжала падать. Разница между раскаленным воздухом в салоне и ледяной улицей стремительно затягивала окна машины плотной, непрозрачной белой пеленой. Стекла запотели наглухо, отсекая нас от враждебной тайги.
Внутри УАЗа образовался уникальный, глухой акустический купол. Звук осадков, барабанящих по тонкой металлической крыше, слился в ровный, гипнотический шум. Пространство сузилось до размеров этой грязной, провонявшей техникой и лесом железной коробки.
Я сидела, подтянув ноги и спрятав озябшие кисти в длинные рукава фланели. Мозг, наконец получивший передышку после суточного марафона, начал переваривать реальность.
Мой взгляд скользнул по приборной панели с ее тускло-зеленой подсветкой, по потертому рулю, по грязному резиновому коврику. И внезапно эта картина наложилась на воспоминания о моей недавней, оставленной в прошлом жизни.