Страница 24 из 81
Я нашла на деревянной полке две разнокалиберные эмалированные кружки. Щедро сыпанула в них крупнолистовой заварки из жестяной банки, залила крутым кипятком. Воздух наполнился терпким, домашним ароматом. Я взяла обе кружки за горячие ручки, подошла к топчану и поставила одну на край стола рядом со Славой.
Инспектор открыл глаза. В неровном, оранжевом свете из открытой дверцы печи его лицо больше не казалось восковой маской покойника. Кровь начала приливать к щекам, напряжение в челюстях спало. Он медленно, стараясь не напрягать поясницу, протянул большую, огрубевшую руку и взял кружку. Сделал несколько долгих, жадных глотков.
В избе стояла плотная, тяжелая тишина, сквозь которую пробивался лишь треск горящих поленьев и монотонный шум дождя за маленьким окном.
Слава опустил кружку на колено. Он посмотрел на меня. Взгляд его был тяжелым, цепким и абсолютно ясным. Без снисхождения к моему возрасту, без мужского превосходства или дежурной вежливости.
- А теперь объясняй, Анфиса-медик, - его голос прозвучал низко и ровно. - Какого черта нормальная городская женщина, с бабской сумкой и в модельных ботинках, поперлась на ночь глядя в закрытый сектор тайги? Карту какую-то искала, сокровища?
Я сидела на табурете в метре от него. Адреналин, державший меня на ногах последние пять часов, окончательно растворился в крови, оставив после себя лишь звенящую физическую усталость. Социальные фильтры, привычка держать лицо и казаться благополучной слетели с меня вместе с грязной курткой. Я не стала ломаться, плакать или строить из себя загадочную жертву обстоятельств. Я отвечала ему сухо и четко, словно зачитывала историю болезни на врачебном консилиуме.
Я рассказала ему про двадцать пять лет выверенного, стерильного брака. Про то, как мой муж, талантливый реставратор, панически испугался старения. Про те самые два идеальных чемодана из первоклассной рыжей кожи, которые он собрал с педантичностью хирурга.
- Он сказал, что боится запаха борща и моей поликлиники, - я усмехнулась, и эта усмешка прозвучала в пропахшей псиной и мазью избе максимально нелепо и абсурдно. - Сказал, что хочет эстетики. И ушел к молодой дизайнерше, чтобы снова почувствовать себя живым творцом.
Слава молчал, не перебивая. Он просто смотрел на огонь, изредка делая глоток чая.
Я продолжила. Рассказала про умирающую злую старуху Бороздову, которая видела людей насквозь. Про железную шкатулку, выданную мне нотариусом. Я описала, как ночью сидела на своей идеальной кухне, рассматривая дневники ее репрессированного деда и кальку с крестиком на заимке Рыжий Камень. И как исступленно лепила сотни пельменей, наваливаясь всем весом на тугое тесто, чтобы не сорваться в истерику и не позвонить предавшему меня человеку.
- Мой бывший муж бредил этой заимкой последние десять лет. Это был его Святой Грааль, - мой голос стал тише, но тверже. - У меня был выбор. Я могла отдать карту ему, чтобы доказать, какая я благородная и всепрощающая жена. Или могла остаться дома, вытирать пыль и медленно гнить заживо от жалости к себе, как предрекала старуха.
Я посмотрела Славе прямо в глаза.
- Я пошла туда не за сокровищами, Донцов. И не для того, чтобы вернуть Валю. Я пошла туда, чтобы доказать самой себе, что я не списанный в утиль инвентарь. Что я существую вне контекста чужих грязных трусов, выглаженных рубашек и домашнего уюта. Я просто хотела убедиться, что я еще способна на поступок. Даже если этот поступок оказался эталонной, непроходимой глупостью.
Я замолчала. Исповедь без анестезии была закончена. Я приготовилась услышать дежурную насмешку над бабьей дурью или неловкое, снисходительное сочувствие.
Но Слава поставил пустую эмалированную кружку на деревянный стол. Он тяжело оперся локтями о колени и произнес рубленым, весомым тоном:
- Тайге абсолютно плевать на твои разводы, Анфиса. И на твою уязвленную гордость ей тоже плевать. Она таких нервных каждый год десятками переваривает. - Он выдержал паузу, слушая гул ветра в печной трубе. - Но тайга любит упертых. Тех, кто не бросает своих в грязи и умеет держать удар. Спи давай. Завтра утром будем решать, что делать с твоей распухшей ногой и твоей картой.
Он аккуратно, стараясь не тревожить поясницу, вытянулся на топчане, отвернувшись к стене. Диалог был окончен.
Я осталась сидеть на табурете у огня. Дрова в печи прогорали, превращаясь в пульсирующие рубиновые угли. Я обхватила ладонями остывающую металлическую кружку. Тепло от металла передавалось озябшим, ободранным о древесную кору пальцам.
И внезапно, глядя на этот неровный свет, я осознала невероятную, ошеломляющую вещь. За последние пять или шесть часов, с того момента, как я провалилась в овраг, перевязывала себя, встретила инспектора, дралась с браконьерами в грязи, тащила тяжелого мужчину на себе и выжимала тугое сцепление старого УАЗа, я ни разу, ни на одну короткую секунду не вспомнила о Валентине.
В моей голове не было ни его идеального кашемирового пальто, ни его обидных слов об эстетике. Фантомная боль от ампутированного брака, которая душила меня всю последнюю неделю, бесследно исчезла. На ее месте теперь была только пульсирующая лодыжка, густой запах березового дыма и кристальная, железобетонная уверенность в том, что я поступила правильно. Больше мне не было страшно.