Страница 2 из 81
Он поднял руку, демонстрируя мне свою раскрытую ладонь. Мой медицинский взгляд мгновенно сфокусировался на ней. Я видела не руку предателя. Я видела сухую, истонченную кожу, усыпанную коричневыми возрастными пигментными пятнами. Я видела узловатые суставы пальцев, которые начали деформироваться от десятилетий работы с твердыми породами дерева. Я видела, как на его виске часто и пугливо бьется синяя венка.
- Я не хочу провести эти последние активные годы в запахе борща, мазей для суставов и твоей поликлиники, - продолжил Валентин, глядя мне прямо в глаза с жестокой, пугающей рациональностью. - Я не хочу по вечерам обсуждать цены на коммуналку и твоих тяжелых пациентов. Я хочу эстетики. Я хочу чувствовать себя живым, пока еще могу.
Он взялся за массивную металлическую собачку на молнии чемодана и плавно потянул ее. Звук закрывающегося замка в тишине спальни показался мне оглушительным.
- Инга дает мне это чувство, - произнес он имя, которое я никогда раньше не слышала в нашем доме. - С ней я не стареющий реставратор, которому пора на пенсию. С ней я творец. Она создает вокруг меня пространство, где нет места увяданию. Дело не в тебе, Анфиса. Ты отличная женщина, прекрасная хозяйка. Но я просто не могу больше дышать этим... уютом. Он меня хоронит заживо.
Он говорил так, будто читал заранее написанный, многократно отрепетированный текст перед невидимой аудиторией. Он оправдывал себя. А я продолжала молчать. В моей голове контуры комнаты приобрели хирургическую резкость. Я смотрела на мужчину, с которым делила постель четверть века, и видела его насквозь. Он не искал великой любви на стороне. Он просто смертельно, до животного ужаса боялся состариться. Он пытался купить себе билет в молодость за счет чужой, свежей энергии, потому что собственная начала иссякать. Это был неизлечимый диагноз. И никакие слова, никакие слезы или крики здесь бы не помогли. Опухоль эгоизма уже дала метастазы.
Валентин снял второй застегнутый чемодан с кровати. Они были тяжелыми, но он демонстративно легко подхватил их за ручки, выпрямив спину. Он направился к выходу из спальни. Ему пришлось пройти вплотную ко мне.
Он опустил глаза на паркет. Тонкая подошва его дорогих итальянских туфель замерла в сантиметре от раздавленного эклера. Валентин брезгливо поджал губы и сделал неестественно широкий, аккуратный шаг, чтобы переступить через испачканное место. Он берег свою обувь. Меня он перешагнул так же легко.
Я медленно повернула голову, провожая его взглядом. Он остановился у деревянного комода в коридоре. Достал из кармана пиджака свою связку ключей от нашей квартиры. На ключах висел старый металлический брелок в виде дубового листа, который я подарила ему много лет назад.
Валентин положил ключи на столешницу. Металл звякнул о дерево сухим, окончательным звуком. Он не сказал "прощай". Он просто толкнул входную дверь плечом, вынося чемоданы на лестничную клетку.
Дверь тяжело закрылась. Через несколько секунд до меня донесся глухой щелчок подъездного замка. Он ушел.
Я осталась стоять посреди спальни, в застегнутой уличной куртке и ботинках. Звон в ушах начал постепенно стихать, отступая куда-то вглубь черепа. И вместе с его исчезновением на меня обрушилась квартира. Не стены и потолок, а ее монументальная, звенящая, мертвая тишина. Воздух, пропитанный чужим парфюмом, застыл. Часы на стене тикали с невыносимой громкостью, отсчитывая секунды новой реальности, в которой я, Анфиса Спицына, в свои шестьдесят лет осталась абсолютно одна.