Страница 12 из 81
Глава 6: Тысяча пельменей
Глава 6: Тысяча пельменей
Двадцать пять лет правильного, выверенного брака не выветриваются из подкорки за несколько дней. Они въедаются в нейроны, в саму структуру мозга, превращаясь в безусловный, стальной рефлекс, как у знаменитой собаки физиолога Павлова. Видишь то, что необходимо мужу - несешь это мужу. Помогаешь, страхуешь, подставляешь плечо. Я сидела за кухонным столом, освещенная только теплым, локальным светом настольной лампы, смотрела на пожелтевшую кальку с заветным крестиком и думала только об одном: Валентин искал эту заимку последние десять лет. Он просиживал штаны в пыльных архивах, собирал слухи, тратил отпуска на поездки по глухим деревням.
Если я сейчас отдам ему эти чертежи, он поймет, насколько я лучше, выше и благороднее всей этой его новой, суетливой пластиковой жизни. Он оценит мой поступок.
Моя правая рука, привыкшая находить тончайшие, ускользающие вены исключительно на ощупь, сама потянулась к лежащему на скатерти смартфону. Пальцы безошибочно открыли список контактов. Короткое слово "Валя". Нажать на зеленую трубку. Поднести прохладный пластик к уху.
Гудки шли долго, вязко, пробиваясь сквозь монотонный шум осеннего дождя за окном. Я успела представить, как он ответит своим спокойным, бархатным голосом, как удивится моему звонку, как спешно приедет за бумагами, опустив глаза в пол от чувства вины.
Щелчок соединения разбил эту уютную, жалкую иллюзию в мелкую крошку.
В динамик телефона с оглушительной силой ударили тяжелые, агрессивные басы электронной клубной музыки. Звук был таким плотным и низким, что казалось, он вибрирует у меня прямо в зубах. На заднем фоне кто-то громко кричал, звонко билось стекло, и сквозь этот первобытный городской хаос пробивался высокий, заливистый, абсолютно беззаботный женский смех. Смех Инги. Она не просто разрушила мой дом, она сейчас, в эту самую минуту, наслаждалась жизнью в каком-то дорогом заведении, демонстрируя моего мужа своим друзьям.
- Слушаю? - голос Валентина прозвучал приглушенно и как-то неестественно высоко. Он явно отвернулся от собеседников, прикрывая микрофон ладонью. Затем кому-то в сторону, с совершенно незнакомой мне, заискивающей и фальшивой интонацией добавил: - Да-да, Эдуард, одну минуту, я сейчас вернусь к нашему разговору по проекту!
Он снова вернулся ко мне, и в его тоне скользнуло глухое, откровенное раздражение человека, которого оторвали от важного праздника:
- Анфиса? Что-то срочное? Я вообще-то сейчас сильно занят, мы с нужными инвесторами обсуждаем выставку...
Я нажала отбой.
Красная кнопка на экране погасла. Смартфон потемнел, отразив мое лицо с жестко, до белизны сжатыми губами. В груди не взорвалась бомба обиды, из глаз не брызнули слезы. Внутри меня просто сработал тяжелый рубильник, разом обесточивший целый квартал моей прошлой жизни. Ледяной, режущий вакуум выжег въевшийся рефлекс "быть удобной женой" до самого основания. Человек на том конце провода даже не посмотрел на экран, когда машинально снимал трубку. Ему было абсолютно, тотально плевать на меня.
Адреналин ударил в кровь с физиологической безжалостностью. Нижняя челюсть начала мелко, противно подрагивать. Пальцы затряслись. Это был чистый мышечный спазм, сбой нервной системы, которая не справлялась со стрессом. Я прекрасно знала эту реакцию организма по самым тяжелым дежурствам в поликлинике, когда привозили экстренных пациентов. Чтобы не скатиться в истерику, которую я органически презирала, нужно было срочно перенаправить энергию. Дать мышцам тяжелую, изматывающую нагрузку. Заземлить себя через работу.
Я резко встала из-за стола. Отодвинула металлическую шкатулку Бороздовой и старую кальку на самый край широкого подоконника, подальше от рабочей зоны.
В моем доме никогда не бывало пустых полок. Привычка запасать еду, уходящая корнями в суровое уральское прошлое, всегда давала мне чувство базовой, понятной безопасности. Я распахнула тяжелую дверцу большой морозильной камеры. Достала два крупных, заиндевевших куска мяса - жирную мякоть свинины и плотную, темно-красную постную говядину. Жесткий мороз обжег подушечки пальцев, мгновенно возвращая связь с реальностью. Затем из нижнего ящика полетели на кухонный стол крупные, одетые в золотистую шуршащую шелуху луковицы. Из кладовки я притащила пятикилограммовый бумажный пакет с мукой высшего сорта.
Я достала с верхней полки старую советскую мясорубку. Тяжелая, чугунная, неубиваемая вещь, пережившая несколько переездов. Металлический винт с лязгом вошел в пазы, крестообразный нож плотно прилег к решетке. Я намертво прикрутила винтовую струбцину к краю столешницы.
Мясо, чуть подтаявшее по краям от комнатного тепла, поддавалось лезвию ножа с влажным, плотным хрустом. Я резала его на крупные куски, с силой нажимая на рукоятку большого шеф-ножа. Затем пришла очередь лука. Я чистила его быстро, грубо, безжалостно срывая шелуху. Резкий, концентрированный запах эфирных масел мгновенно ударил в носоглотку. Глаза сильно защипало. По щекам покатились горячие, крупные капли. Я не вытирала их рукавом серого свитера. Было невероятно легко и терапевтично плакать от едкого лукового сока, зная, что в этих физиологических слезах нет ни капли жалости к себе или тоски по предавшему мужчине. Это была просто химия. Реакция слизистой на раздражитель.
Я начала крутить ручку мясорубки. Чугун натужно заскрипел. Куски мяса и лука с чавкающим, влажным звуком ползли по металлическому шнеку, выдавливаясь через круглую решетку густыми, красными с белыми вкраплениями червяками. Я смотрела на этот примитивный процесс и думала о том, как легко и быстро перемалывается человеческая жизнь, если приложить к ней правильное, безжалостное усилие. Правое плечо налилось свинцом от непривычного, непрерывного вращения. Я давила и крутила рукоятку, перемалывая в сырой фарш свою собственную уязвимость, свои несбывшиеся надежды на спокойную старость рядом с мужем, свои двадцать пять лет выглаженных рубашек и сваренных борщей. Глухой стук чугуна о стол заполнял тишину ночной кухни, не оставляя в ней места для мыслей о выставках абстрактного искусства и чужих инвестициях.
Когда в большой эмалированной миске выросла гора идеального, пахнущего свежим черным перцем и солью фарша, я высыпала муку прямо на чистую столешницу. Сделала глубокий кратер в центре белой горы, разбила туда три крупных яйца, добавила ледяной воды.