Страница 46 из 59
Глава 14
Сев в машину, я закинула вещдоки к Кире, попросив отправить на экспертизу, и поехала на свою конспиративную квартиру. Пора было проведать Элизабет Крутовскую.
Елизавета встретила меня, кутаясь в мой старый махровый халат, который делал ее похожей на потрепанную жизнью райскую птицу. Обычно безупречно уложенные волосы сейчас напоминали воронье гнездо, а глаза, лишенные привычного макияжа, казались больше и испуганнее.
— Ты неплохо держишься для человека, получившего куклу с собственной внешностью, пронзенную иглой, — хмыкнула я.
— Я давно живу в мире, где каждый второй желает мне смерти, детка, — усмехнулась она, и на мгновение сквозь маску испуганной жертвы проглянула истинная Крутовская — железная леди, пережившая развод с нефтяным магнатом и десяток рейдерских захватов. — Но одно дело — деловые разборки, и совсем другое — эта восточная жуть.
Я подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. Улица казалась безмятежной, но мой опыт подсказывал — спокойствие обманчиво. Где-то там, среди тысяч квартир и домов нашего города, молодой человек с пронзительным взглядом и десятилетним грузом несправедливости готовился к финальному акту своей тщательно спланированной мести.
— Я детектив, а не судья, — наконец ответила я. — Но иногда бывает трудно провести черту. Особенно когда понимаешь, что по одну сторону — человек, чью жизнь сломали из-за алчности и коррупции, а по другую — те, кто сознательно пошел на преступление.
— Ты что, сочувствуешь этому.. этому китайскому мстителю? — в голосе Елизаветы прозвучало смятение.
— Сочувствие здесь ни при чем, — я повернулась к ней. — Дело в справедливости. Я изучила старое дело Чена Ли. Знаешь, почему ему дали десять лет за подделку антикварных свитков? Потому что Дорохов хотел заполучить коллекцию его отца. Потому что профессор Ветров, тогда еще федеральный судья, взял взятку. Потому что реставратор Лаптев дал ложные показания об экспертизе свитков. Чен Ли был аспирантом, подавал большие надежды. А потом его жизнь превратилась в ад. Мать покончила с собой, не выдержав позора. Отец потерял все — репутацию, бизнес, здоровье — и в итоге умер от инфаркта. И все из-за жадности нескольких коллекционеров.
Крутовская опустила взгляд:
— Я не знала.. Но почему он выбрал такой странный способ мести? Эти подмены, эти талисманы..
— Гениальный ход, — я не смогла сдержать профессионального восхищения. — Он обернул против вас ваши же суеверия. Дорохов верил, что его успех связан с костями «Двенадцать граней судьбы». Ты была уверена, что японский веер приносит финансовую удачу. Гордеев не расставался со статуэткой тибетского божества здоровья. Чен просто подменил эти предметы идеальными копиями и провел ритуал «обращения потока судьбы».
— Но это же чушь! — воскликнула Крутовская. — Какие-то китайские сказки!
— Возможно, — пожала я плечами. — Но ты сама рассказывала, как после пропажи веера начала принимать неверные финансовые решения. Психологический эффект оказался настолько силен, что суеверные коллекционеры действительно начинали терпеть крах. Чену почти не требовалось помогать вам в этом.
Елизавета нервно провела рукой по волосам:
— Что ты собираешься делать?
— То, что делаю всегда. Докопаться до истины, — я взяла сумку. — А теперь мне нужно съездить к одному профессору. Не открывай дверь никому, кроме меня. И не подходи к окнам.
Профессор Никишин принял меня в своем кабинете на восточном факультете университета. Пожилой, но крепкий мужчина с гривой седых волос и внимательным взглядом, он был одним из ведущих специалистов по культуре Древнего Китая. Стены его кабинета были увешаны свитками с каллиграфией, а воздух пропитан ароматом зеленого чая.
— Вы зачастили ко мне, Танечка, — улыбнулся он. — По-прежнему интересуетесь ритуалом «бао чоу»? — Профессор положил на стол древний фолиант. — Необычная тема для частного детектива.
— Жизнь полна сюрпризов, — я пожала плечами. — Что вы можете рассказать об этом ритуале?
Никишин открыл книгу, демонстрируя мне старинные иллюстрации:
— «Бао чоу» — это не просто месть в нашем понимании. Это сложный философский концепт восстановления мирового баланса. Китайская месть — это не импульсивное насилие, а тщательно спланированный спектакль, где жертва не просто должна пострадать, а осознать свою вину.
Я наклонилась над книгой, рассматривая рисунок человека, стоящего перед зеркалом, в котором отражался демон.
— Видите ли, — продолжал профессор, — в китайской традиции считается, что преступник должен испытать не просто наказание, а точное зеркальное отражение того зла, которое он причинил. Если он лишил кого-то имущества — он должен потерять свое. Если разрушил чью-то репутацию — должен лишиться своей.
— А если отнял десять лет жизни? — спросила я.
Никишин посмотрел на меня долгим взглядом:
— Тогда, согласно древней традиции, он должен провести десять лет в страхе и ожидании неминуемой расплаты. Это хуже тюрьмы — знать, что возмездие придет, но не знать когда.
— А какова роль подмененных предметов в этом ритуале?
— Ах, это самое интересное! — профессор оживился. — Существует поверье «передачи судьбы». Если создать идеальную копию предмета, наделенного особой энергией судьбы и провести ритуал замены, можно перенаправить поток удачи от владельца к тому, кто организовал подмену.
— Звучит как суеверие, — заметила я.
— Конечно, с точки зрения современной науки, — согласился Никишин. — Но психологический эффект может быть поразительным. Представьте: человек десятилетиями верит, что его успех связан с неким талисманом. А потом этот талисман исчезает или теряет силу. Сомнения и страх подрывают его уверенность, он начинает совершать ошибки, принимать неверные решения..
— И рушит свою жизнь собственными руками, — закончила я за него.
— Именно. Но самое важное в ритуале «бао чоу» — его завершение. Кульминация всегда происходит в месте, значимом для обеих сторон. Месте, где началась история несправедливости.
Я вспомнила особняк на Ольховой, 17, — заброшенный дом, где десять лет назад была найдена коллекция восточных редкостей, которую Дорохов хитростью отсудил у отца Чена Ли.
— А что происходит в финале? — спросила я.
— Виновный должен сам признать свою вину, — ответил профессор. — Не под физическими пытками, а под грузом собственной совести и страха. В идеале он должен произнести «чэнцзуй» — формальное признание вины перед небом и землей.