Двенадцать граней страха

Глава 10

Если существует что-то, способное вытащить меня из постели в два часа ночи, то это либо крупный гонорар, либо запутанное убийство, либо нестерпимое желание разгадать тайну, которая не дает мне спать.

Сейчас сработали все три фактора разом. Безрадостная перспектива рассказать Дорохову, что его любимые косточки подсунул кто-то с особой жаждой мести, а бонусом — труп реставратора с китайским ядом в крови, побуждала к активным действиям.

В доме напротив антикварной лавки Ли Чжана погасли последние окна. Ночная тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом редких автомобилей, заполнила пространство. Старинная улочка с купеческими домами, отреставрированными под торговые точки и галереи, казалась вымершей. Идеальное время для ночных гостей, не желающих заполнять журнал посещений.

Я поправила темную куртку, нахлобучила кепку поглубже, чтобы скрыть светлые волосы, и в последний раз осмотрела переулок через зеркальце заднего вида. Никого.

Пора.

Обойдя здание с торца, я оказалась у служебного входа. Замок оказался приличным, но не из разряда непреодолимых препятствий. Нехитрый набор отмычек — подарок Кирьянова на день рождения (со словами «чтобы ты хоть иногда пользовалась легальными методами проникновения») — позволил мне справиться с задачей за две минуты. Как всегда, я мысленно благодарила полковника за его предусмотрительность и чувство юмора.

Внутри лавки царил полумрак, лишь слабый свет уличных фонарей проникал сквозь витринные стекла, создавая причудливые тени. Воздух пах сандалом, какими-то травами и тонким ароматом зеленого чая. Я включила маленький фонарик, пряча луч в ладони.

Основной зал выглядел как музей восточного искусства — стеклянные витрины с фарфоровыми фигурками, свитки с каллиграфией на стенах, лакированные шкатулки на резных подставках. Все сверкало безупречной чистотой, словно хозяин лавки проводил здесь уборку со священной скрупулезностью.

Но не это меня интересовало. Мне нужны были ответы, а они редко лежат на витрине.

За тяжелой ширмой с изображением журавлей обнаружилась неприметная дверь, ведущая в подсобные помещения. Замок поддался не так легко, как входной, но настойчивость и хорошая отмычка творят чудеса.

Подсобка оказалась намного просторнее, чем я ожидала. Похоже, она занимала половину площади всего здания. И если внешняя часть лавки выглядела как картинка из глянцевого журнала о восточном искусстве, то здесь царил идеальный, почти хирургический порядок мастерской.

Я аккуратно осветила пространство лучом фонарика. По правой стене тянулись стеллажи с аккуратно расставленными инструментами, баночками, коробочками с подписями на китайском. Вдоль левой стены — длинный рабочий стол с идеально выстроенными по размеру кистями, резцами, какими-то специальными приспособлениями. У дальней стены обнаружился небольшой гончарный круг и печь для обжига.

Но мое внимание привлекло нечто другое — второй рабочий стол, стоящий перпендикулярно к основному. На нем расположились чертежи, схемы и.. деревянная заготовка многогранника, как две капли воды похожая на гадальные кости Дорохова. Точнее, на одну из костей.

— Кажется, я только что нашла источник поддельных артефактов, — пробормотала я, разглядывая тончайшие детали резьбы.

Работа мастера была безупречной. Если не знать, что держишь в руках новодел, различить оригинал и копию было бы невозможно даже специалисту. Это не просто мастерство — это искусство высочайшего уровня. Чен Ли или его дядя явно унаследовали не только знания, но и редкий талант древних мастеров.

Я сделала несколько снимков на телефон, стараясь зафиксировать все детали. Затем переключила внимание на бумаги, лежащие рядом.

Большая часть записей была на китайском, но схемы говорили сами за себя. Здесь были чертежи японского веера Крутовской, статуэтки божества здоровья Гордеева и, конечно, гадальных костей Дорохова. К каждому артефакту прилагались подробные записи о составе материалов, методах состаривания и, что самое удивительное, точные даты. Судя по ним, подготовка к этой изощренной мести началась более года назад.

Значит, освободившись, Чен Ли не бросился сломя голову мстить обидчикам, а методично, шаг за шагом, готовил идеальный план возмездия. Это многое говорило о его характере: терпеливый, скрупулезный, неторопливый.. и оттого вдвойне опасный.

В дальнем углу мастерской почти незаметный за стеллажом стоял небольшой сейф. Старый, но надежный. С ним мои отмычки вряд ли справились бы, но, к счастью, рядом на столике лежала стопка блокнотов в кожаных переплетах. Я взяла верхний.

Записи на китайском — почерк мелкий, аккуратный. Мне это ни о чем не говорило, но мой телефон был готов сделать еще несколько снимков. Листая страницы, я вдруг заметила знакомые символы — те же самые, что были на записке в кармане Лаптева. Я не знала значения, но совпадение было очевидным.

Внезапно мои размышления прервал едва уловимый звук — будто где-то скрипнула половица. Я мгновенно погасила фонарик и замерла, прислушиваясь. Тишина. Возможно, просто старый дом пошевелил костями.

Но интуиция уже вопила на все лады, что пора уносить ноги. Я мельком осмотрела остальную часть мастерской, заглянула в маленькую комнатку, служившую, видимо, местом для отдыха. Там стояли узкая кушетка, небольшой столик с чайными принадлежностями и простая тумбочка. На стене висела фотография молодого человека в академической мантии — того самого, которого я видела на фото в магазине. Чен Ли, сын покойного антиквара и приемный сын Ли Чжана, выпускник престижного университета, проведший десять лет в колонии строгого режима.

Я уже собиралась уходить, когда взгляд зацепился за край книги, выглядывающей из-под подушки на кушетке. Это оказался потрепанный томик в мягкой обложке — личный дневник, судя по датам и почерку, который велся на протяжении многих лет. Большая часть записей была на китайском, но встречались и фрагменты на английском и даже на русском. Пролистав несколько страниц, я с удивлением обнаружила, что русские записи становились все чаще ближе к концу дневника.

Не раздумывая, я сунула книгу во внутренний карман куртки. Чтение чужих дневников — занятие, конечно, неэтичное, но, когда речь идет о расследовании убийства, этические соображения временно отступают на второй план.