Страница 44 из 65
Жан-Люк по очереди спал то у меня, то в комнате дедули. Собственной спальней он пользовался крайне редко. У нас с папой имелась маленькая раскладушка, которую ставили перпендикулярно нашим кроватям. Тогда это было очень распространено во французских домах. Если дедушка рассказывал Жан-Люку особенно интересную сказку на ночь, убедить его вернуться в мою комнату было невозможно. Иногда сказки оказывались страшноватыми, и прогулка от папиной комнаты в восточной части дома до моей в западной оказывалась для него слишком большим испытанием. Папа оставался с ним до тех пор, пока Жан-Люк не засыпал, а затем, поскольку нам не хватало духу перетаскивать спящего мальчика, мы позволяли ему остаться там на ночь.
Я не знаю, из-за чего начался пожар. Трубка моего отца, сигарета, тлеющий уголек из угольной печи – мы никогда этого не узнаем. Мои воспоминания о той ночи довольно сумбурны; меня разбудил шум, похожий на сильный ветер, проносящийся по коридорам, а затем крики. Я подумала, что, должно быть, мне это снится. Даже когда встала с постели, выглянула в окно и увидела охваченное пламенем восточное крыло, это было настолько нереально и абсолютно неожиданно, что я всё еще не понимала серьезности случившегося несчастья. Я бродила по задымленному коридору в ночной рубашке, и лишь потом полностью осознала весь ужас происшедшего.
Очнувшись от шока, я потеряла чувство направления и побежала по галерее в сторону, как мне казалось, восточного крыла, но обжигающий жар и дым заставили меня вернуться. Стала звать своих любимых отца и сына, но единственным ответом было шипение, щелканье и треск ломающегося дерева. У меня началась истерика, и я пыталась пробиться сквозь пламя, чтобы добраться по галерее в восточную часть дома, но пол подо мной тлел, чувствовался запах моих собственных опаленных волос. Осознав, что нахожусь наверху горящей лестницы, я поняла, что дальше идти нельзя. Руки у мня были сильно обожжены, но боли не чувствовалось. Не помню, как спустилась с верхней галереи во внутренний двор, помню только, что Майкл удерживал меня, а я пинала и кусала его, пыталась вырваться, чтобы спасти тех единственных в мире, кого любила.
Тогда я этого не знала, но потом поняла, что Жан-Люк с папой умерли от отравления дымом, возможно, во сне. Это немного утешает меня, поскольку я провела месяцы после этого измученная воображением. Представляя себе их горящими заживо, зовущими меня на помощь, отчаянно пытающимися спастись.
Хаос той ночи возвращается ко мне обрывками: мои пронзительные крики; цепкие руки Майкла и Константины, оттаскивающие меня от огня; запах дыма и моего пота; плачущие женщины-работницы; мужчины, очнувшиеся от ступора и пытающиеся помочь. Отдельно от прочего мне врезалось в память, как у тайно беременной Лоры начинается истерика и она цепляется за Оливера, который, казалось, не замечает ее.
В течение нескольких следующих дней меня буквально накачивали успокоительными. Не помню похорон, но мне сказали, что я там была.
Теперь я осталась в доме одна. Западная часть особо не пострадала; некоторые следы копоти, но ничего серьезного. Толстые каменные стены между восточным крылом и коридором не позволили огню добраться до моей части дома. В частности, кухня, гостиная и моя спальня остались нетронутыми. Сотни людей приходили и уходили, приносили еду, со словами утешения и молитв, делясь опытом своих потерь, но прошли недели, прежде чем я начала понимать, что мое будущее будет именно таким, какого боялся для меня папа.
Некоторые работники уехали сразу после пожара, виновато прощаясь: было очевидно, что я не могу им заплатить. Работы на винограднике забросили, но ирландские студенты остались еще на месяц. Большинство из них приехали во Францию скорее ради опыта, чем из-за финансовой необходимости. Майкл с готовностью взял на себя управление кухней. Меня не интересовало ничего, да и рукам требовалось время на заживление. Остальные делали всё возможное, чтобы расчистить обломки восточного крыла. Но после им пришлось вернуться в колледж, так как они и так уже пропустили первые недели. Оливер был в шоке и почти ни с кем не разговаривал.
Признаюсь, меня возмущало его горе, потому что я чувствовала, что он не имеет на него права. Он знал их всего несколько месяцев, для меня же они были целой жизнью. И я всякий раз злилась, видя, как рассеянно сидит он на ступеньках террасы, обхватив голову руками, а Лора пытается уговорами вернуться его к жизни, будто одну из наших виноградных лоз.
Когда подошло время их отъезда, Лора попросила разрешения остаться. Она призналась, что в момент отчаяния рассказала Оливеру о беременности, надеясь, что это встряхнет его и вызовет какую-то реакцию, но тот не хотел ничего знать и настаивал на том, что никогда больше не станет отцом.
Больше? Что он имел в виду, говоря «больше»? Лора объяснила, что у Оливера была игра с Жан-Люком, в которой они притворялись отцом и сыном, и мой отец принимал в ней участие. Не знаю, правда ли это, но, возможно, Оливер действительно ощущал, что в каком-то смысле стал отцом Жан-Люка и папиным сыном тоже. Это была глупая игра, но в конце концов я поняла боль и горе Оливера и простила его.
Я сказала Лоре, что она может остаться. Не думала, что эта девушка пробудет со мной целый год и вскоре тоже умрет. Сколько смертей..