Страница 43 из 65
У Лоры был брат по имени Майкл, который однажды утром ни с того ни с сего появился на пороге кухни, чтобы предложить помощь в выпечке хлеба. Это оказалось очень удачно для всех, кроме Анны-Мари, которая так изумилась, увидев на кухне большого бледнолицего ирландца, что перепугалась, упала и сломала руку. Анна-Мари была моей «кухонной девушкой», если можно так назвать семидесятисемилетнюю женщину. Она служила нашей семье еще со времен Первой мировой войны, прошлым летом я попросила ее помочь на кухне, и мы хорошо сработались. Она рассказывала мне о легендарной красоте моей матери и ее великодушии. Теперь я живу с мыслью, сколь многого мне предстоит добиться, чтобы соответствовать репутации родителей. В тот день в семьдесят третьем году Анну-Мари наконец впервые убедили взять отпуск, пока рука не заживет. Однако старые кости срастаются долго, и я знала, что должна буду обходиться без нее в течение нескольких месяцев.
Майкла, не подозревавшего, что именно он стал причиной несчастного случая, я немедленно привлекла к работе, так как уже к двенадцати обед на тридцать человек должен был быть готов, а бедняжку Анну-Мари увезли в больницу. К счастью, Майкл оказался толковым парнем, и поскольку обучение кулинарии основано на повторении, языковой барьер не стал препятствием. Однако я была поражена тем, как мало он знал о еде, а о некоторых ингредиентах вообще не имел никакого представления. Может, и правду говорят об ирландцах, что они едят одну картошку.
Майкл быстро учился, более того, ему это нравилось, и он с большим энтузиазмом относился к каждой подробности процесса. Однако я не была уверена, что он не преследует и какой-то другой цели. Пару раз я поймала его на том, что он рассматривает меня, будто и я какой-то неизвестный ингредиент, с которым непонятно, что делать: то ли чистить, то ли варить.
Однажды он довольно неуклюжим движением откинул волосы с моих глаз, и мне вдруг пришло в голову, что, возможно, у него есть склонности к парикмахерскому искусству. Поэтому я позволила ему немного поиграть с моими волосами. Какой-то прямо стереотип, подумала я: парикмахер-гей. Совершенно очевидно, что он был геем.
Его французский всё еще был плоховат, но, когда я внезапно спросила о его сексуальной ориентации, он отлично всё понял и сразу расклеился, разразившись обильными рыданиями.
Теперь понимаю, что это был его «каминг-аут», и мои слова просто открыли шлюзы вины, подавленности и мучительной путаницы. Мне удалось понять, что он сохнет по своему другу Оливеру, возлюбленному своей сестры Лоры. Catastrophe. Я обещала, что никому не скажу, и договорилась о его встрече с Морисом, нашим соседом, который был открытым геем и немного говорил по-английски. Я надеялась, что Морис просто даст Майклу хороший совет, поэтому очень разозлилась на него, когда стало известно, что тот повел Майкла в гей-клуб. Пожалуй, это слишком стремительное развитие событий, хотя мне-то какое дело? В конце концов, оба взрослые люди.
Так что теперь я неплохо узнала Оливера и Майкла. Лора была тем человеком, который объединил их, и вскоре она тоже появилась в моей жизни. Она оказалась милой девушкой, может, чуть избалованной, и ей не нравилось, что Оливер с Майклом находились весь день в доме и она видела их только по вечерам, весь день работая с остальными в саду. Поэтому, когда однажды она упала в обморок и ее принесли на носилках, я, мягко говоря, отнеслась к этому с подозрением, посчитав за уловку, чтобы проникнуть в дом и привлечь к себе внимание. Но она была очень бледна и явно больна. Я отвезла ее к деревенскому врачу, и (с ее разрешения) он сказал мне, что Лора беременна.
Сначала я разозлилась. В первый же год работы с иностранными сезонными рабочими сначала проблемы с африканцами, а теперь еще и это. Я несла ответственность за своих работников, а неадекватное поведение Лоры означало, что всё началось у нее уже давно. Есть же способы избежать беременности, в конце концов! Не говоря уж о воздержании. Мне хотелось поговорить с ней спокойно. Но она плакала и боялась, что я попрошу ее покинуть поместье. Было непонятно, что делать. Она умоляла меня ничего не говорить Оливеру, боясь, что это станет концом их отношений, хотя для меня было очевидно, что их отношения уже в любом случае в прошлом. Вместо нее он влюбился в мою семью.
Я не знала, какой совет дать Лоре, поэтому не посоветовала ничего. Она была из строгой ирландской католической семьи. Несмотря на часовню в нашем поместье, папа воспитал меня без веры и необходимости испытывать чувство вины, которому, кажется, так любят потакать католики. Возможности, открытые французской безбожнице, немыслимы для ирландского подростка.
Лоре было всего девятнадцать, но ей следовало самой принять решение. Ее брат Майкл беспокоился за нее. Она солгала ему, сказав, что у нее желудочный грипп. Я позволила ей пожить несколько дней в замке, но потом отправила обратно в поле. Предоставила ей сделать выбор самой. А всего через несколько недель мне стало наплевать. Не только на Лору, но и на всё вообще.
Во время войны папа заказал сто галлонов керосина для освещения погреба, чтобы жившим там еврейским семьям не приходилось проводить часы бодрствования в темноте. Они были доставлены ночью другом из Сопротивления, у которого имелись связи в Париже. Чтобы заплатить за горючее, отец продал драгоценности моей матери, поскольку золото было единственной надежной валютой в то время.
Когда в 1944 году дом заняли немцы, они сначала подумали, что это бензин, и попытались заправить им свои грузовики. Среди общей разрухи единственным, что они оставили в неприкосновенности, были канистры с керосином, вынесенные под навес рядом с библиотекой в восточном крыле замка. Папина спальня находилась прямо над библиотекой. К 1973 году здание уже давно было подключено к электричеству. Однажды мне пришло в голову избавиться от керосина, но переживший две войны отец решил проявить предусмотрительность и настоял на том, чтобы мы оставили его на случай новой войны или просто отключения электричества, к которому он до сих пор не испытывал доверия. Лето выдалось особенно сухим и пыльным. К девятому сентября семьдесят третьего года дождя не было уже восемьдесят четыре дня, и температура стояла значительно выше средней для этого времени.