Страница 30 из 65
12. Оливер
Мой кабинет – комната с высоким потолком в левом дальнем углу дома. Когда отец Элис был жив, он, возможно, использовал ее в качестве конторы или как берлогу, в которой можно уединиться от домашних, но, когда мы переехали, она стала комнатой для игр Юджина. Там хранились его мягкие игрушки, книжки с картинками и старый проигрыватель. Она была грязной и захламленной. В центре комнаты, на старом, дурно пахнущем ковре, стоял стул в стиле шейкер, который, думаю, уместней смотрелся бы на кухне, со спинкой из продольных планок и подлокотниками. За прошедшие годы его много раз красили, и несколько слоев синей, красной и желтой краски шелушились под засаленным налетом. Очевидно, это и было то самое «летающее кресло» Юджина. Полагаю, я должен был быть польщен тем, что моя первая книга вдохновила на создание летающего кресла, но вообще-то это совсем не то, на что я рассчитывал.
Комната оказалась светлой и просторной, с двумя высокими створчатыми окнами, занимающими большую часть стен, одно из которых выходило на лужайку за домом, а другое – на огибающую дом дорожку. Стены оклеены обоями в цветочек и увешаны диснеевскими плакатами, постерами «Дюран Дюран» и обложками альбомов Майкла Джексона.
Это была единственная в доме комната с надежным медным замком, и я настоял на том, что смогу работать только в ней. Элис сначала сопротивлялась, но я убедил ее, что мы можем оборудовать для Юджина другую комнату – ту, что когда-то служила ее спальней (мы переехали в спальню родителей).
Однажды, когда они с Юджином ушли куда-то после обеда, я ободрал комнату до голых стен, разломал там всё и оттащил обломки на костер в конце сада. Последовавший за этим переполох, на мой взгляд, казался преувеличенным. Больше всего Юджин расстроился из-за этого проклятого стула. Будто дом не был полон стульями, гораздо лучшими, чем этот. Юджин рыдал как ребенок, и я понял, что не смогу жить в таком бедламе.
Я переделал комнату под себя. Получилась комната джентльмена с тиковыми панелями, книжными шкафами вдоль внутренних стен и окнами, обрамленными тяжелыми бархатными шторами. Я расчистил давно заброшенный камин и поставил антикварный стол из красного дерева под углом к окнам. Позже на аукционе я купил библиотечное кресло с кожаной обивкой, торшер, который поставил за креслом, а также настольную лампу с зеленым абажуром. Неяркое освещение очень важно. В одной британской компании я приобрел тетрадь для записей в кожаном переплете, а у продавца старинных книг – несколько первоизданий для заполнения моих книжных шкафов. Через пару месяцев комната стала выглядеть кабинетом писателя, и в тех немногих случаях, когда я давал интервью дома, журналисты всегда отмечали, насколько атмосферна эта комната и что именно так они и представляли себе кабинет маститого литератора. Будто для того, чтобы слова потекли рекой, достаточно создать правильную обстановку.
Элис знала, что меня нельзя беспокоить. Мне льстило ее убеждение, что мой гений требует одиночества и тишины. Чем я и воспользовался, когда этот маленький придурок захотел узнать, что находится в зеленой деревянной коробке. Элис никогда не проявляла особого любопытства, но ее брат не таков. Он был одержим. В тех редких случаях, когда я впускал Юджина и Элис в свою комнату, он сразу ковылял к книжному шкафу и начинал смотреть на верхнюю полку, куда я ее положил.
— Что в коробке, Оливер? Что в коробке? В коробке монстр, Оливер? Что в коробке?
— Ничего, – настаивал я, – просто скучные свидетельства о рождении, паспорта и страховки. Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.
— Покажи мне! Покажи! Я хочу посмотреть, что в коробке! Покажи, что в коробке! – И топал ногой для убедительности. Тогда я жаловался Элис, что он мешает, и требовал, чтобы она избавила меня от его присутствия. Он часто затаивался за дверью, ожидая, когда я выйду, и, стоило мне ее открыть, кидался на меня: «Что в коробке, Оливер?»
В конце концов я сказал Элис, что не могу писать, пока Юджин с нами. Через какое-то время она согласилась на его переезд, и я нашел соответствующее заведение, которое было готово принять Юджина. Это обошлось недешево, что Элис, кажется, совсем не оценила. Она обвинила меня в «ненависти» к ее брату. Явное преувеличение: я просто не хотел его видеть, и всё.
Элис продолжала ныть в течение нескольких лет. Первые два года она приводила Юджина на Рождество, но каждый раз это вызывало новые ссоры, и я чувствовал, что в наших общих интересах положить этому конец.
В последний раз, когда она привезла его, я улучил момент, когда мы остались на кухне наедине, и рассказал ему одну необычную историю доступными ему словами и очень ясно дал знать, что с его стороны было бы неразумно когда-либо навещать нас снова. После этого он просто ходил вверх и вниз по лестнице, не снимая пальто, взад и вперед, бормоча себе что-то под нос. Элис была вне себя от беспокойства и расспрашивала, что случилось, но, к счастью, он правильно понял смысл моего рассказа и держал свой глупый слюнявый рот на замке. Потом он начал плакать, и Элис отвезла его обратно в приют. Позже, когда я указал на мудрость своего решения не делить кров с явно неуравновешенным ребенком-переростком, она ушла из дома и не возвращалась три дня. Ее первая попытка бунта. Хотя я знал, что она вернется. Никогда в этом не сомневался. Она слишком сильно любила меня. И мне больше никогда не пришлось видеть этого шута, хотя Элис упорно навещала его.
Как только Юджин убрался с моего пути, я погрузился в рутину, нарушенную лишь в девяносто третьем году Мойей, переехавшей в соседний с нами дом. Она и ее зануда муж сразу же подружились с нами. Я льщу себя надеждой, что моя известность произвела на Мойю некоторое впечатление. Похоже, что и она была довольно популярна, поскольку снялась в телевизионной мыльной опере, но я понятия не имел, кто она такая.
Очень скоро она принялась неприкрыто флиртовать со мной. Зимними днями я часто сиживал за своим столом в кабинете, кропотливо разбирая каждое предложение, оттачивая его до совершенства. Иногда я поднимал глаза и видел в соседском саду Мойю, которая развешивала белье, одетая лишь в прозрачное розовое платье и пару туфель на высоких каблуках. Должно быть, ей было холодно. Она ловила мой взгляд и убегала внутрь, изображая смущение, но на самом деле Мойя ужасная актриса, и представлялось до боли очевидным, что она пытается соблазнить меня.