Страница 24 из 65
9. Стэнли
Мне трудно поверить в то, что говорят и пишут об Оливере. Конечно, мы не виделись несколько десятилетий, но человек, которого они описывают в новостях, – не тот мальчик, которого я когда-то знал.
Когда Оливер прославился под именем Винсент Дакс, я был рад, что у него теперь всё хорошо, потому что, насколько помню, даже по ирландским меркам у него было несчастливое детство. Знаю, потому что был тому свидетелем. Говорят, дети воспринимают обстоятельства, в которых они растут, объективно, поэтому подозреваю, что Оливер не осознавал, насколько он одинок. Но об этом постоянно перешептывались все вокруг.
Мой отец умер за год до начала моего обучения в Сент-Финиане в Южном Дублине. Мне было четырнадцать. Я думаю, мама просто хотела дать мне систематическое образование и больше мужского влияния. Мы с тремя сестрами жили в сельской глуши Южного Килкенни, поэтому я часто работал на ферме, но мамуля твердо решила добиться, чтобы я преждевременно не отправился вслед за отцом в могилу, что, по ее мнению, произошло оттого, что он работал до изнеможения от рассвета до заката. Другой, более важной причиной (хотя в то время этого еще не понимал) была моя хроническая застенчивость. Я родился с уродливым багровым пятном возле левого глаза и бо́льшую часть своей жизни его стеснялся. Мама чувствовала, что, если она не найдет способ вытащить меня с фермы в юности, я, вероятно, никогда не «выпорхну из гнезда». Может, и так..
По меркам того времени школа Сент-Финиан была неплохой. Не помню каких-либо разговоров о сексуальном насилии или чем-то подобном. Священники были в общем и целом довольно добры. Естественно, среди них затесался и записной садист, но, думаю, для шестидесятых всего один садист на школу – неплохая статистика.
Когда я появился в классе, где учился Оливер, он уже пробыл в Сент-Финиане восемь лет. Сейчас это кажется чем-то немыслимым. От одной мысли о том, чтобы отослать куда-то моего мальчика, когда ему всего шесть, у меня бегут мурашки по коже. Но в то время это не было чем-то необычным. Оливер был довольно тихим ребенком, примечательным разве что своей чересчур поношенной одеждой. Из-за этого и из-за смуглого цвета лица он всегда оказывался первым кандидатом на роль жертвы. В учебе был середнячком, лучше всего успевал по французскому, но выдающихся результатов не демонстрировал. В первый год, прежде чем я по-настоящему узнал его, мне приходило в голову, что он учится по стипендии, потому что он казался таким.. ну.. бедным. Мы знали, что у него нет матери, и думали, что она умерла. Ходили слухи, что отец Оливера не был женат на его матери и что, скорее всего, она умерла при родах. Он никогда не говорил о ней, и это просто была одна из тех вещей, которые все знали. Например, все знали, что Саймон Уоллес – приемный ребенок, но никто об этом не упоминал вслух.
Однако Оливер часто рассказывал о своем отце с почтением и гордостью. Не могу точно вспомнить, чем он занимался, что-то связанное с церковью, старший советник архиепископа Дублина или вроде того. Меня удивляло, что отец Оливера занимал такое важное положение, потому что его пренебрежение и отсутствие интереса к собственному сыну были поразительными. И что удивляло еще сильнее, так это то, что у Оливера был брат, светлоглазый и светловолосый сводный брат Филипп, примерно на семь лет его младше, который жил дома и ходил к нам в начальную школу. Я никогда не видел, чтобы они разговаривали как братья. Казалось, эти двое вообще не связаны между собой. Но самое ужасное, что дом Оливера находился менее чем в миле от школы, и при этом, похоже, ему запрещалось там появляться. На Рождество и каникулы Оливер оставался со священниками. Хотя из окна коридора возле лаборатории на верхнем этаже был виден его дом. Много-много раз я заставал Оливера на подоконнике, часто с моим биноклем. Он сидел и наблюдал, как члены его семьи входят и выходят из дверей. Почему-то сейчас это кажется более трагичным, чем тогда. В мужском мире школы-интерната не было места сентиментальности или сочувствию. Даже страдая, мы научились хорошо это скрывать.
Мы с Оливером подружились на втором году моего обучения, и это произошло само собой. Уж точно не выбирали друг друга. Просто потому, что у остальных была компания, а мы – два задрота, с которыми никто не хотел тусоваться. Мое уродство и очевидное одиночество Оливера сделали нас изгоями. Он называл нас «чудилами». Мы не были ни «крутыми чуваками», ни «мамочкиными сынками». Поэтому, не являясь частью ни одной из тусовок, мы лавировали между ними, временами впадая в немилость к одной и пытаясь прибиться к другой. Мне кажется, мы доверяли друг другу. Оливер верховодил в нашей дружбе, что, на самом деле, меня устраивало. Я в основном соглашался со всем, что он говорил, но он не был ни бунтарем, ни любителем ненужного риска, поэтому мы никогда не попадали из-за него в неприятности. Он никогда не говорил о моем пятне, а я никогда не упоминал о его матери. В те дни это могло стать основой крепкой дружбы.
Он интересовался моей семьей и постоянно просил пересказывать всё происшедшее со мной во время домашних каникул. Не имея своей матери, он хотел знать всё о моей. Отец Оливера навещал его, наверное, раз в год или полтора. За несколько недель до этого Оливер приходил в состояние беспокойства, изо всех сил стараясь улучшить успеваемость и избежать даже намека на неприятности. Думаю, он ждал этого визита в равной степени с нетерпением и страхом. Когда моя мама или другие родители приезжали навестить детей, они всегда привозили им подарки, обычно коробку сластей или даже, если родители крутые, набор дротиков, водяных пистолетов или другого оружия ограниченного поражения.
Перед посещением родителей мальчик становился особенно популярным, потому что от него ждали, что он может чем-то поделиться. Некоторые считали, что Оливер жадничает и оставляет всё себе, но я точно знал, что это не так. Его отец не приносил ему ничего. Лишь однажды подарил книгу псалмов.