Разоблачение Оливера Райана

7. Вероник

Имя Оливера Райана уже месяц или два мелькает в заголовках местных газет. Я отказалась от каких-либо интервью. Меня не покидает чувство ответственности за его нападение на жену. Это трагично, но всякий раз, когда упоминается его имя, я в первую очередь думаю о сезоне урожая семьдесят третьего года и чувствую ту боль так же остро, как и почти сорок лет назад.

Человек не забывает худшее время в своей жизни, как бы ни старался. Я потратила столько лет, желая это изменить. Что, если бы кто-нибудь сделал то, а если бы кто-то сделал это.. Но боль никуда не девается. Время не лечит. Вранье это. Просто человек привыкает к ране. Больше ничего.

Но я должна разобраться с этим, пока оно не ускользнуло сквозь мои пальцы. И, чтобы всё объяснить, нужно вернуться во времена моего отца. Надеюсь, это поможет.

Папа рано состарился из-за la guerre и выглядел много старше своих лет. Во время войны я была ребенком и ничего не понимала, кроме того, что в какой-то момент в нашем поместье появилось очень много гостей. Теперь я знаю, что это были еврейские семьи, спасенные моим отцом от префекта Бордо при режиме Виши. Впоследствии выяснилось, что этот государственный служащий отдал приказ о депортации 1690 евреев, в том числе 223 детей, из региона Бордо в транзитный лагерь в Дранси, недалеко от Парижа, а затем в лагеря смерти на востоке.

Трудно поверить в то, что большинство моих соотечественников сидели сложа руки, но, думаю, геноцид в какой-нибудь части мира происходит каждый день, и нам легче притвориться, что ничего этого нет, выключить телевизор или пропустить колонку в газете.

Мой отец был героем, интеллектуалом и аристократом. Вскоре после начала оккупации умерла моя мать, что разбило ему сердце. Она предвидела грядущие ужасы и добилась от отца обещания, что он сделает всё, что в его силах, чтобы защитить наших друзей, независимо от их веры. Наша семья жила в очень комфортных условиях в замке, принадлежавшем семи поколениям предков моего отца. Мы производили хорошие вина, которые продавались по всей Европе, и давали рабочие места жителям всего региона. Отец хуже разбирался в бизнесе, чем мать, и, когда ее не стало, изо всех сил пытался держать ситуацию под контролем. Но всё время отвлекался, возмущаясь правительством Виши и злом, которое оно творит.

Он пригласил несколько еврейских семей пожить в винных погребах под террасой, особенно в период с 1942 по 1944 год, когда нацистские облавы усилились при потворстве наших французских властей. Папа отказался молчать и несколько раз обращался к генеральному секретарю в префектуру, но безрезультатно. Поэтому он решил действовать самостоятельно и, используя местных информаторов, предотвращал облавы, оповещая о них заранее. Моя тетя Сесиль принимала активное участие в городском движении Сопротивления и благодаря большому количеству друзей смогла организовать спасение многих семей, ставших мишенью гестапо. Семьи эти нужно было держать подальше от посторонних глаз, и хотя у нас, наверное, хватило бы всем места и в замке, папа счел это слишком рискованным. Наш замок находился в долине и был виден отовсюду, так что никто из них не должен был выходить наружу в дневное время. На случай внезапной проверки требовалось скрывать любые следы присутствия беженцев. Поэтому папа начал переоборудовать подвалы в более уютное для жизни место. Он знал, что рискует бизнесом, поскольку производство вина пришлось на некоторое время сократить. Через доверенных лиц в Валансе, чтобы не вызывать подозрений в нашей деревне, он заказал масляные лампы, одеяла, книги и одежду. Из этих же соображений доставку тоже пришлось осуществлять поздно ночью. Так с помощью надежных друзей он смог предоставить убежище семьям, которым некуда было бежать. Они могли скрываться в этих подвалах, пока не выдавалась возможность вывезти их на север, через границу в Швейцарию, где им гарантировалась свобода от преследования. В детстве это всё казалось мне чрезвычайно волнующим – постоянный поток новых людей, приходящих и уходящих. Я была слишком мала, чтобы замечать их тоску и отчаяние.

В то время я была единственным в поместье ребенком, на домашнем обучении, но папа позаботился о том, чтобы дать мне понять, как важно хранить тайну. Несмотря на свою деятельность, отец не забывал уделять время и мне, стараясь привить определенные принципы и научить оценивать вещи с моральной точки зрения. Делал всё, чтобы дать мне понять, что самым важным человеком в его жизни являюсь я.

В мае сорок четвертого, всего за несколько месяцев до Освобождения, в результате ночного рейда гестапо в наших подвалах было обнаружено четырнадцать еврейских семей, в том числе мои лучшие подруги Сара и Марианна. Я больше никогда их не видела, но позже узнала, что обе они и их семьи погибли – некоторые были застрелены при попытке бежать из лагеря в Дранси, другие отравлены газом в Освенциме.

Гестапо отобрало наш дом, местная полиция арестовала моего отца, а меня отправили в город к тетушке Сесиль. В течение шести месяцев после того я не видела отца, но каждую ночь молилась о его благополучном возвращении. Я не помню большинства этих событий, и мне немного стыдно из-за этого. Но могу представить себе эту историю так, как пересказали ее те, кто был достаточно взрослым, чтобы понимать, что происходит.

Мы воссоединились на Рождество после Освобождения в замке Эгс, но в нем едва можно было узнать тот величественный дом, которым он когда-то был. Всё было ободрано до нитки: ни ковров, ни картин, ни мебели, ни постельного белья. Половицы разобрали на дрова. Тогда я впервые увидела, как отец плачет. Не знаю, что они делали с ним в тюрьме, но это сломило его. Ему было всего сорок восемь лет.

Много лет спустя я попросила его купить пишущую машинку, чтобы разобраться с нашей запущенной бухгалтерией. Это было проще, чем продолжать заполнять старые бухгалтерские книги, которые мы использовали раньше. Отказ папы был мгновенным и резким. Только тогда он признался, что в тюрьме его заставляли печатать приказы о депортации. Он никому этого не рассказывал и, несмотря на весь свой проявленный в прошлом героизм, стыдился своей проявленной тогда слабости.

Я думаю, что это благородно – не пытаться разделить свой кошмар с теми, кого любишь. Но подозреваю, что держать боль в себе вредно для души. Известно, что, когда гестаповцы осознали, что режим Гитлера находится на грани поражения, они стали особенно жестоки.