Страница 8 из 22
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Настоящая, физическая. Я сделала шаг вперёд, и пол качнулся под ногами. Пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Пальцы сжались на дереве так сильно, что ногти хрустнули.
— Ты...
— Что — я?
Миранда сделала ещё шаг. Теперь между нами было меньше расстояния, чем нужно для приличия. Я чувствовала запах её духов — те же, что и у матери. Роза, мускус, что-то сладкое, почти приторное. От этого запаха меня затошнило ещё сильнее.
— Я всего лишь помогла судьбе. Разве не так?
Она кончиком туфельки — маленькой, атласной, с серебряной пряжкой — оттолкнула лежащую на полу прядь. Волосы зашевелились, как живые, и снова замерли.
— Теперь оба приданых достанутся мне. А потом ещё и наследство.
Я нахмурилась. В голове, затуманенной болью и шоком, медленно, как сквозь вату, пробивался смысл её слов.
Она улыбнулась ещё шире.
— И моё. И твоё. Отец ведь не станет тратить деньги на ту, которая никому не нужна?
Она весело развела руками, и ножницы в её пальцах блеснули снова.
— Зачем? Чтобы потом какой-нибудь крестьянин получил вместе с тобой целое состояние? Папа не позволит. Так и быть, мешочек монет кинет. С вас хватит!
Она даже фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне захотелось ударить её. Замахнуться и ударить так, чтобы она замолчала навсегда. Но руки не слушались. Они всё ещё сжимали край стола, и я чувствовала, как дерево впивается в ладони, оставляя занозы.
— Нет уж. Приданое нужно приличным людям. А не жалким нищим.
Она задумалась, словно действительно пыталась подобрать мне подходящую судьбу. Палец постучал по губам — жест, который я видела у неё тысячу раз, когда она выбирала ленту к платью или сорт слив на завтрак.
— Хотя... Крестьянин... Нет. Даже крестьянин любит красивую жену. Даже ему придётся долго думать, прежде чем жениться на тебе!
Глава 13
Она снова рассмеялась. На этот раз смех был короче, суше.
— Может быть, какой-нибудь вдовец с шестью детьми. Или старик, которому нужна бесплатная работница.
Она мечтательно прикрыла глаза, и на её лице появилось выражение, которое я видела только тогда, когда она читала дешёвые романы про несчастных девушек.
— Будешь вставать затемно. Доить коров. Чистить хлев. Вечно пахнуть сеном и навозом.
Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было злобы. Было что-то хуже — любопытство. Ей было интересно, расплачусь ли я или нет?
— Представляешь? По двору бегает десяток ребятишек. Один висит у тебя на юбке. Другой орёт. Третий ревет в колыбели. Четвёртый уже тащит в рот грязь.
Она снова посмотрела на меня — на мои голые виски, на рваные пряди, на красную полосу от пощёчины, которая к этому времени уже начала синеть.
— А я...
Она медленно провела ладонью по своему идеально уложенному локону. Волосы были тяжёлыми, блестящими, живыми. Они ловили свет свечей, и мне на секунду показалось, что это мои волосы — те, которые час назад лежали на её плечах, пока я стояла у алтаря и ждала, когда Элерс скажет своё «да».
— Я буду проезжать мимо в роскошной карете. Граф будет сидеть рядом. Лакеи будут позади… А ты будешь бежать за каретой: «Сестричка! Дай монетку! Нам кушать не на что!»
Она наклонилась совсем близко. Я чувствовала её дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее мятой.
— И я сделаю вид, что не узнаю тебя. Негоже графине знаться с крестьянками!
Её голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было что-то интимное, почти нежное.
— Потому что иметь такую сестру будет ужасно стыдно.
Она тихо засмеялась. Потом подняла с пола длинную светлую прядь. Покрутила её между пальцами — лениво, задумчиво, как ребёнок, играющий с лентой.
И выпустила.
Волосы медленно опустились к остальным. Мягко, беззвучно, как пух.
Я больше не слышала ее смех. Я смотрела на свое отражение.
Если герцог действительно хотел взять меня в жены, теперь он передумает.
И, наверное… Я не смогу его за это осуждать.
Глава 14
Дверь распахнулась и ударилась о стену, оставив след от ручки на обоях.
Мать влетела в комнату так, будто за ней гнались.
Порог она переступила с размаху, на ходу распахивая рот, чтобы выкрикнуть очередное распоряжение — про зелья, про горничных, про прическу. Но слова застряли у неё в горле, когда она взглянула на меня.
Она замерла, словно не веря своим глазам.
Её взгляд — тот самый, оценивающий, деловитый, которым она осматривала бракованный товар на складе — скользнул по полу. По длинным светлым прядям, рассыпанным между ножками пуфика, словно кто-то выронил связку дорогого шёлка. По ножницам в руках Миранды. По моему отражению в зеркале — с голыми висками, с рваными прядями, прилипшими к потной щеке.
Мать побледнела. Не постепенно — сразу, словно из неё выкачали всю кровь.
Я стояла неподвижно. Кожа головы была странной — оголённой, чужой. Воздух в комнате касался её напрямую, без привычной тяжести волос, и от этого ощущения меня знобило до дрожи в коленях. Каждая прядь, которую Миранда отрезала, унесла с собой немного тепла. Теперь мне было холодно там, где раньше было тепло. Там, где Элерс когда-то зарывался пальцами, шепча, что мои волосы пахнут весной.
Весна кончилась.
— Мамочка! — Миранда обернулась, и голос её звенел весело, по-детски. Она подпрыгнула на носках, словно показывала новый рисунок. — Ну как? Правда, ей идёт? Причёска опозоренной невесты!
Она хихикнула. Звук был тонкий, острый, как лезвие ножниц.
Мать не ответила сразу. Я видела, как дрогнули её губы — не от ужаса за меня, нет. От страха за что-то другое. За что-то, что она ещё не успела понять, но уже почувствовала нутром, как старый торговец чувствует фальшивую монету в кошельке.
Потом она шагнула вперёд и впервые ударила Миранду.
Резко. Размашисто. Удар пришёлся сбоку — широкий, хлёсткий, от которого у Миранды дёрнулась голова. Ножницы вылетели из её пальцев, звякнули о паркет, отскочили к стене и замерли, поблёскивая в полумраке.
Лезвие полоснуло матери по ладони. Тонко. Аккуратно. На белой коже сразу набухла кровь — густая, тёмная, она проступила медленно, словно нехотя. Капля повисла на сгибе пальца и сорвалась на ковёр, оставив крошечное круглое пятно.
Мать даже не посмотрела на порез.