Страница 20 из 22
Он принимал поклоны коротким наклоном головы — ровно настолько, чтобы не оскорбить, но и не возвысить. Его рука не отпускала мою. Пальцы лежали на моей ладони спокойно, уверенно, как лежат на рукояти меча, когда враг уже повержен, но привычка ещё не ушла.
Потом он чуть повернулся ко мне.
— Пора.
Одно слово. Тихое. Но в нём было столько силы, что гости вокруг расступились сами — не потому что услышали, а потому что почувствовали.
Меня повели через зал.
Мимо белых цветов, которые к этому часу уже начали терять лепестки. Мимо алтаря, где моя жизнь успела закончиться дважды. Мимо портретов чужих предков, которые смотрели на меня с аристократическим презрением и брезгливостью.
Мать бросилась было следом.
— Ирьяночка, доченька, ты ведь напишешь? Ты обязательно…
Герцог остановился.
Не резко. Не оборачиваясь. Просто перестал двигаться — и этого хватило, чтобы мать замерла на полуслове.
— Леди Арундел устала, — произнёс он, не повышая голоса.
Леди Арундел.
Я вздрогнула. Не от имени. От того, как оно прозвучало — как печать, приложенная к документу.
Мать побледнела. Но тут же улыбнулась — той самой улыбкой, которую я видела у неё сотни раз: когда нужно было скрыть досаду, когда гость оказывался важнее, чем казалось, когда цена товара вдруг оказывалась выше ожидаемой.
— Разумеется… Конечно… Ей нужно отдохнуть… Милая так устала за сегодня… Но я всегда говорила, что всё, что ни делается, делается к лучшему!
Отец поклонился.
Сначала герцогу. Глубоко, низко, почти до пояса.
Потом — мне.
Мне.
— Доченька, — произнёс он. — Мы гордимся тобой.
Я смотрела на него и не могла найти слов.
— А у меня все еще болят щеки от вашей гордости, — произнесла я, видя, как отец побледнел.
Глава 37
— Компрессики! Обязательно! — крикнула мама вдогонку. — Я могу прислать хороший рецепт! Только напиши!
Герцог повёл меня дальше.
У входа ждала карета.
Чёрная. Лакированная. На дверце — герб: дракон, обвивающий башню. Он смотрел на мир из-под железных век с таким спокойным превосходством, словно весь этот день, этот дом, этот скандал — всё было лишь мелкой рябью на поверхности воды, до которой ему нет дела.
Кучер поклонился. Лакей распахнул дверцу, и изнутри пахнуло тёплой кожей, дорогой тканью и чем-то ещё — едва уловимым запахом, который я не сразу смогла назвать. Позже я поняла, что это запах самого герцога — холодный воздух, железо и старинный кабинет.
Герцог первым подал мне руку.
Я оперлась на неё, поднимаясь по ступеньке. Платье цеплялось за край подола, тянуло вниз, будто сам дом Бельвилей не хотел меня отпускать — не из любви, а из упрямства.
Герцог наклонился. Освободил край юбки. Просто. Без слова. Без раздражения.
Потом помог мне сесть.
Я опустилась на мягкое сиденье — и только тогда поняла, насколько устала. Тело казалось чужим. Руки лежали на коленях, как забытые кем-то перчатки. Спина ныла от корсета. Щёки горели — та, что была избита, особенно. Под париком кожа зудела, словно живые волосы пытались пробиться сквозь чужую ткань и вернуться на своё место.
Герцог сел напротив.
Дверца закрылась. Снаружи ещё доносились голоса — последние поздравления, прощальные вздохи, смех, который теперь уже ничто не сдерживало.
Карета тронулась.
Колёса мягко застучали по мостовой. Звук был глухим, ритмичным, почти усыпляющим. «Я хочу побыстрее закончить этот день! Я хочу побыстрее уехать отсюда! Куда угодно. Хоть на край света!» — поймала я себя на мысли.
Я смотрела на герцога и не знала, что сказать.
Спасибо?
За что? За то, что женился? За то, что вывел из этого дома? За то, что теперь я еду неизвестно куда с мужчиной, которого впервые увидела несколько часов назад? И что впереди брачная ночь с незнакомцем?
Я опустила взгляд. Мне нечего было сказать.
Герцог молчал.
Не пытался утешить. Не задавал вопросов. Не требовал благодарности. Просто сидел напротив — спокойный, чужой, в тёмном камзоле, на рукаве которого всё ещё держался один красный лепесток.
Мне почему-то хотелось стряхнуть его.
Я не стала.
Вместо этого отвернулась к окну.
Дом Бельвилей медленно отступал назад. Освещённые окна горели в сумерках, как глаза огромного сытого зверя, который только что пообедал и теперь переваривает пищу. У парадного входа всё ещё толпились гости. Мать махала платком — не мне, публике. Отец принимал чьи-то рукопожатия, и его спина была прямее, чем когда-либо в моей жизни.
Мира и Элерс тоже вышли на ступени.
Я увидела только белое пятно её платья и его тёмную фигуру рядом. Она что-то говорила ему, наклонив голову, и он улыбался — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Теперь она казалась мне чужой. Как всё, что касалось этого проклятого дня.
Потом карета повернула.
И дом исчез.
Я думала, что почувствую облегчение.
Но внутри было пусто. Не больно. Не страшно. Пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель и забыли зажечь свет.
— Ты не замёрзла? — послышался голос герцога. Его рука застыла на пуговице камзола, и я только сейчас поняла, что он готов снять его, чтобы набросить на мои плечи.
Глава 38
— Нет, спасибо, — попыталась улыбнуться я.
Дорога тянулась долго.
Сначала мы ехали по знакомым улицам столицы. Фонари отражались в мокрой мостовой — город только что прошёл дождь, и камни блестели, как чёрное зеркало. Люди останавливались, провожая взглядом герцогскую карету. Кто-то кланялся. Кто-то снимал шляпу. Одна девочка лет пяти прижалась носом к витрине и смотрела на меня так, словно я была принцессой из сказки, которую ей рассказывали на ночь. Пока ее мать возилась с товаром.
Я отвела взгляд.
Потом дома стали реже. Город остался позади. За окном потянулись тёмные аллеи, кованые ограды, чужие сады. В каком-то особняке горели все окна, и оттуда доносилась музыка — далёкая, приглушённая, как будто кто-то играл на клавесине в комнате, где уже все легли спать.
В какой-то момент дорога стала ровнее. Колёса почти перестали подпрыгивать на камнях.
Я поняла, что мы въехали во владения герцога.
Сначала показались ворота.
Огромные. Чёрные. С позолотой на пиках. Два каменных дракона по бокам держали в пастях фонари, и свет дрожал в их зубах, как живой.
Ворота раскрылись без звука.
Карета въехала внутрь.