Страница 14 из 22
Она не понимала. Не могла понять. Как можно говорить с девушкой, у которой нет волос, вместо того чтобы говорить с теми, кто может это исправить? Как можно обращаться к жертве, а не к виновникам? Как можно видеть человека там, где она видела только проблему?
И снова тишина.
Та самая, после которой становится слышно всё: треск свечей, чужое дыхание, далёкий гул голосов внизу, где гости всё ещё ждали новую свадьбу и, наверное, уже делали ставки, состоится ли она.
Где моя репутация уже была растоптана, где моё имя уже стало синонимом позора. Где никто не верил, что я ещё могу быть чьей-то невестой.
Герцог поднял прядь волос с пола и опустил ее на стол.
Не бросил. Положил. Аккуратно, как кладут письмо с дурной вестью. Как кладут вещь, которая имеет значение. Которая важна.
Потом снял перчатку.
Медленно. Я смотрела на его пальцы. Длинные. Сильные. На запястье мелькнул край старого шрама — тонкий, почти незаметный, будто кто-то когда-то провёл по коже острым пером. Шрам был белым, гладким, давно зажившим. Но он был. Герцог тут же опустил рукав, и шрам исчез. Спрятался. Как и многое другое в этом человеке.
Он протянул руку.
Не к моему лицу. Не к волосам. Не к плечу, чтобы поддержать. Не к подбородку, чтобы поднять мой взгляд.
К моей руке.
Я не сразу поняла, что он ждёт. Потом медленно подняла ладонь.
Моя рука дрожала. Не от страха. От чего-то другого. От того, что я не знала, как принимать то, что мне предлагали.
Он взял её осторожно. Так осторожно, словно я была не женщиной, а тонким фарфором, треснувшим от неумелого прикосновения. Его пальцы были тёплыми. Сухими. Живыми.
И вдруг я вспомнила Элерса.
Как он разжал пальцы у алтаря. Как моя ладонь осталась висеть в воздухе. Никому не нужная. Пустая. Холодная.
Теперь мою руку держали.
Не нежно. Не ласково. Но крепко. Уверенно. Так, словно эта рука принадлежала ему. Так, словно он имел право её держать. И это право было не украдено, не выпрошено, не куплено.
— Вы можете отказаться, леди Ирьяна, — сказал герцог.
В комнате что-то оборвалось. Невидимая нить, которая держала всех нас в напряжении, в страхе, в ожидании приговора.
Мать издала звук, похожий на всхлип. Не от радости. От ужаса. От того, что ей дали выбор, а не приказ. От того, что решение принимала не она, не отец, не герцог. А я.
Отец побагровел снова.
— Ваше сиятельство! — выдохнул он. — Она не…
Глава 25
Герцог повернул голову.
Отец замолчал. Сразу. Без борьбы. Без сопротивления. Просто замолчал, потому что понял: дальше говорить нельзя. Дальше — пропасть.
— Я говорю с невестой, — произнёс герцог. — Не с её отцом. Не с её матерью. Не с домом Бельвиль. С ней.
С ней.
Эти два слова вошли в меня больнее, чем пощёчины. Больнее, чем вино на платье. Больнее, чем смех гостей. Больнее, чем предательство Элерса.
Потому что за весь сегодняшний день никто не спрашивал меня.
Хочу ли я отдать платье Миранде. Хочу ли я воды. Хочу ли я жить дальше в этом доме. Хочу ли я вообще жить.
Никто.
А теперь человек, которого я боялась больше всех в комнате, вдруг спрашивал, хочу ли я?
Я посмотрела на его руку, державшую мою. На свои пальцы в его ладони. На пол, где лежали волосы. На родителей, которые стояли, замершие, бесполезные, лишние.
Мать смотрела на меня почти с ненавистью. Не открытой — нет. Она слишком хорошо умела носить маски светской любезности. Но эта ненависть сквозила в её глазах. Я видела в них чёткую мысль: «Только попробуй всё испортить». Эту мольбу: «Не смей». Этот страх: «Что ты наделаешь?».
Отец не скрывал ничего. Если бы я сказала «нет», а герцог сейчас отвернулся, он бы ударил меня ещё раз. Может быть, сильнее. Может быть, так, чтобы я уже не поднялась. Может быть, так, чтобы наконец-то сломать то, что ещё не сломалось.
Я снова посмотрела на герцога.
— Почему? — спросила я.
Слово вышло едва слышным. Тихим, как шелест бумаги. Как дыхание. Как последняя надежда.
Он понял.
— Почему я хочу на вас жениться?
Я кивнула.
Герцог немного помолчал. Его зелёные глаза были очень близко. Холодные. Непроницаемые. И всё же в них не было пустоты. Там что-то жило. Что-то тяжёлое. Старое. Спрятанное глубже, чем я могла увидеть. Что-то, что было старше этого дня, старше этого дома, старше моего позора.
Глава 26
— В вас я увидел то, чего нет у других. Я увидел гордость. Когда вы предпочли вылить вино себе на платье, я был поражен, — сказал он.
Я не совсем поняла, при чём тут гордость?
Кажется, это отразилось на моём лице, потому что уголок его губ чуть дрогнул. Не улыбка. Тень улыбки. Почти незаметная. Как трещина на идеально гладком камне.
— Нынче гордость — это… большая редкость. Искать ее в людях — это как искать бриллиант на грязной дороге. Честь, достоинство и гордость. Качества, которыми не обладают большинство моих знакомых, — продолжил он. Голос его был ровным, без эмоций, словно он перечислял товары на складе.
Но мне казалось, что это не главная причина. Это просто одна из причин. А главную причину он почему-то скрыл.
В обществе много гордых аристократов, которые готовы есть последние сухари ради того, чтобы похвастаться новым нарядом. Даже атакуемые кредиторами, находящиеся на грани банкротства и выселения из родового гнезда, аристократы не соглашаются на брак с такими “новыми деньгами” и “лавошниками”, дабы не портить свою фамилию и не осквернять память предков.
Чего-чего, а гордости у старых кровей всегда хватало.
Мать тихо охнула. Звук был коротким, как всхлип, который не решился стать плачем.
— Ваше сиятельство… — начала она, но голос её сорвался на полуслове.
— Я всё видел, миссис Бельвиль, — в голосе герцога слышалось раздражение. Мне казалось, что еще немного, и он выставит их из комнаты.
Мать замолкла. Навсегда, кажется. Я видела, как её рот закрылся, как губы сжались в тонкую линию, как она отвернулась, не в силах вынести его взгляд.
Герцог не сводил с меня глаз. Зелёных. Холодных. Непроницаемых, как лёд на глубоком озере зимой.
— Поэтому я повторю только один раз. Если вы не хотите этого брака, я выйду отсюда и объявлю, что передумал я. Не вы. Вас не обвинят.
Я замерла.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые пули, нацеленные прямо мне в грудь. Я смотрела на него и не могла понять. Почему? Зачем? Что ему нужно?