Страница 13 из 22
Отец смотрел на меня так, как смотрят на человека, который держит в руках заряженный пистолет и ещё не решил, стрелять или нет. В его глазах была мольба. Угроза. Страх. Всё смешалось в один грязный ком, и я видела этот ком ясно, как никогда раньше.
Я могла рассказать.
И всё. Комната бы рухнула окончательно. Отец бы набросился на мать. Мать бы начала кричать. Служанки бы заплакали. Начался бы новый виток хаоса, новый спектакль, в котором я снова была бы лишь декорацией.
Но она уже рухнула. Эта комната. Этот дом. Эта семья. В ней нечего было спасать.
Не было смысла называть имена, потому что имена здесь ничего не значили. Значили только поступки. А поступки моих родителей были написаны на их лицах, в их дрожащих руках, в их молчании.
Я вдруг очень ясно поняла: если я расскажу о подлости сестры, это ничего не изменит. Не вернёт мне волос. Не отменит позор у алтаря. Не сотрёт смех гостей. Не заставит отца стать отцом, а мать — матерью. Не сделает меня снова целой.
И герцог всё равно всё понял.
Он понял ещё до того, как спросил. Он увидел ножницы. Увидел прядь в руке отца. Увидел кровь на ладони матери.
Увидел мою голую голову и красную полосу на щеке. Ему не нужно было имя. Ему нужно было подтверждение. Подтверждение того, что я вижу то же, что и он.
— Это уже не имеет значения, — сказала я.
Мой голос прозвучал тихо. Сухо. Чужим голосом женщины, которая прожила этот день и почему-то ещё не умерла. Которая прошла через огонь, воду и медные трубы чужого презрения и вышла с другой стороны — другой. Не той, что входила.
Мать судорожно выдохнула. Отец тоже. Почти одновременно. Как будто я только что подписала им отсрочку. Как будто мое молчание было подарком, а не отказом играть по их правилам.
— Я просто полагаю, — произнесла мать, решив вмешаться. — Что Миранда… эм… приревновала. Обычно она так не поступает. Но сегодня… Она… Она очень перенервничала. Столько событий, столько всего….
Герцог не шелохнулся.
Только его глаза на мгновенье сузились.
— Приревновала, значит…
Я моргнула. Мне показалось, что он отвернулся, словно пытаясь что-то скрыть. Я не знала, что там творится внутри. Может, он думает, что мы все больные? Или то, что Миранда ревнует меня к графу? Боится, что какие-то чувства в нем еще остались? И она побоялась, что я посягну на ее жениха…
Герцог смотрел на меня. Я смотрела на него.
— Ко мне или к нему? — спросил герцог.
Глава 23
Впервые за весь этот день кто-то не требовал от меня быть удобной. Не требовал немедленно переодеваться. Не требовал не позорить семью. Не требовал замолчать. Не требовал благодарить. Не требовал улыбаться. Не требовал быть красивой, послушной, тихой, правильной.
Просто ждал ответа.
И от этого почему-то стало невозможно говорить. Горло сжалось. Внутри поднялась волна — не слёз, нет. Чего-то другого. Чего-то, что я давно похоронила под слоями воспитания, послушания и чужих ожиданий. Чего-то живого.
Я отвернулась первой. Не потому что испугалась. Потому что не могла вынести этого взгляда. Взгляда, который видел меня.
— Какая разница? — прошептала я. — Вы всё равно теперь можете отказаться.
Мать тихо ахнула. Звук был таким, словно её ударили.
Отец резко шагнул ко мне.
— Ирьяна!
В этом одном слове было всё. Угроза. Мольба. Приказ. Страх. Вся его жизнь, все его надежды, все его амбиции спрессовались в эти три слога.
— Не слушайте ее, господин герцог! — пролепетала мать, сложив руки на груди. — Она все еще в ужасе от случившегося. О, нервы. Вы же знаете, какие девушки нервные и впечатлительные!
— Ирьяна! Думай, что говоришь! — прокашлялся отец со всей строгостью.
Я даже не повернула головы.
Впервые в жизни их голоса ничего со мной не сделали. Они не вызвали ни страха, ни желания исправиться, ни привычной вины, ни дрожи в коленях, ни учащённого сердцебиения.
Пусто.
Как будто отец говорил не со мной. Как будто его слова предназначались кому-то другому — той девочке, которой я была вчера. Но той девочки больше не было. Она умерла у алтаря, вместе с белым платьем и верой в то, что любовь существует.
Герцог медленно повернулся к отцу.
— Ещё раз повысите на неё голос, и я сочту это личным оскорблением.
Отец побелел. Не постепенно — сразу. Кровь отлила от лица, оставив его серым, восковым, похожим на маску.
— Ваше сиятельство, я… Я просто сегодня весь на нервах и…
— Это не приглашение к разговору, — произнес герцог, а отец тут же закрыл рот, не закончив фразу.
Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.
Воздух казался вязким, тяжёлым, насыщенным невысказанным.
Мать сделала шаг назад и наткнулась на столик. Хрустальный графин звякнул. Вода внутри качнулась, поймала свет свечи и разбилась на дрожащие осколки. Никто не бросился его поправлять. Никто не вздрогнул. Все замерли, как мухи в янтаре.
Герцог снова посмотрел на меня.
— Я не отказываюсь.
Я не сразу поняла. Слова словно ударились о меня и упали рядом, не проникнув внутрь. Они были слишком простыми. Слишком невозможными. Слишком далёкими от той реальности, в которой я жила последние часы.
— Что?..
— Я сказал: я не отказываюсь.
Он произнёс это так просто, будто речь шла не обо мне. Не о моём распухшем лице, не о волосах на полу, не о позоре, который ещё полчаса назад был главным развлечением всего высшего света. Будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. О чём-то, что не требует объяснений.
— Но…
Я коснулась головы.
Пальцы снова провалились в пустоту. Это движение было унизительным. Детским. Беспомощным. Привычка, которая ещё не успела умереть, хотя то, к чему она относилась, уже было уничтожено.
Я тут же опустила руку, но поздно. Герцог увидел.
— Волосы отрастут, — сказал он.
Мать всхлипнула с облегчением. Звук был влажным, счастливым, полным надежды.
— Конечно! Конечно, ваше сиятельство! Мы найдём лучшего мастера, лучший парик, лучшие зелья для роста волос, я уже отдала распоряжения!
Герцог даже не повернул головы.
— Я говорил не с вами. Почему вы постоянно встреваете в диалог? — в его голосе я услышала нотку презрения.
Глава 24
Мать замерла с открытым ртом. Слово застряло у неё в горле, не долетев до губ. Она стояла, глядя на его спину, и в её глазах было столько растерянности, сколько я не видела за всю свою жизнь.