Страница 75 из 81
Когда исчезает последний кадр, Тоня хлопает в ладоши, потом еще раз. Ускоряется. К ней присоединяются остальные. Иван Иваныч лучится зелеными огоньками. Кто-то переводит разговор на шахматы. Может быть, даже майор Чистов. Точно – майор, потому что спустя четверть часа он подставит Иван Иванычу первую подножку. Пока же использует шахматы как общую тему. Что вот, мол, раньше казалось, что человек будет побеждать машину на всех полях, в том числе – на шахматных. Да, в машину можно закачать все известные партии, но человек, вы же понимаете, он – существо хитрое, и у него всегда найдется какая-нибудь штучка, которая обрушит незамысловатый компьютер. Вначале шахматисты действительно обыгрывали машину. А потом – потом машина начала обыгрывать шахматистов, причем даже лучших из них. Проанализировав случившееся, эксперты хором сказали: да, шахматисты проиграли, да, вчистую, но, если машина такая великая и ужасная, пусть она выиграет у чемпиона мира. У него, чемпиона, есть неэвклидовы решения, которые машине недоступны. Так сказали эксперты. После этого машина обыграла чемпиона мира, и не одного, потому что ее решения оказались более неэвклидовыми. Когда околошахматная общественность только начинала свое отступление с боями, Гоша уже не сомневался в том, что в любой области, где нужно просчитать варианты, человек машине не соперник. Искусственный интеллект из миллиона вариантов выберет единственно возможный – и сделает это гораздо быстрее человека. Гоша понял, что фундаментальное различие между человеком и машиной состоит не в объеме памяти и не в скорости анализа материала, а в чем-то другом. На вопрос, в чем именно, неизменно отвечает: в одушевленности. – И чем же, – спрашивают собравшиеся, – эта одушевленность отличается от неодушевленности? Смеется: – Тем, что одушевленное имеет душу, а неодушевленное – нет. Разочарованно вздыхают: – Приехали! Ты растолкуй нам.. – Что? – смеется. – Спрашивайте! Все надолго задумываются, потому что труднее всего говорить о самом простом. Из невнятного их бормотания понятно лишь то, что разница между одушевленным и неодушевленным им по-прежнему не ясна. Гоша смотрит на них в упор: – А разница между жизнью и смертью вам ясна? – Оборачивается к Иван Иванычу. – Это вам не ходы просчитывать. И вот тут-то майор Чистов задает Иван Иванычу такой шахматный вопрос: – Вы ведь, Иван Иваныч, с Григорием Максимовичем незадолго до его смерти в шахматы играли? Огоньки на лбу Иван Иваныча пляшут как никогда прежде. Он говорит противным компьютерным голосом, каким встретил нас в день нашего знакомства. – Незадолго – это в вашем представлении сколько? – От получаса до часа. При этом вы говорили на последнем допросе, что в момент смерти Григория были в отключке. Верно? – У меня была утренняя зарядка. Чистов раскладывает на одном из столов какие-то записи. Строго смотрит на Иван Иваныча: – Оказывается, даже машины умеют врать. – Ложь – это этическая категория, – бормочет Иван Иваныч, исходя красными огоньками. – Она неприменима к машине. Машина может говорить вещи, не соответствующие действительности, но не лгать. – Ну да, – подхватывает майор, – машина может включить красные лампочки, но не может покраснеть.
У меня есть свидетельство, что в 12:15 вы с Гришей играли в шахматы. Об этом он упомянул во время телефонного разговора. Ему звонили из института, и мы установили личность звонившего. Был звонок во время игры в шахматы? Прежде чем ответить, просчитайте все варианты и решите, стоит ли вам вводить нас в заблуждение. – Мне нужно подумать, – сообщает Иван Иваныч. – Примерно три минуты сорок секунд. Майор кивает. – Замечу, что факт игры документально установлен. – Чистов достает протокол и подчеркнуто терпеливо держит его перед камерой. – Это совершенно поменяло картину случившегося. Поверьте: если бы вы были человеком, вы бы сейчас покраснели. – Да, я знаю, что в таких случаях у людей меняется цвет кожи на лице. Кажется, я сейчас перегреюсь.. Неожиданно откуда-то всплывает конвоир. Он спрашивает, зачем закачивали в Иван Иваныча все эти истории. Чтобы повысить его эрудицию? Чтобы – что? И тогда слово берет Галя. Привычным жестом заводит прядь волос за ухо и сообщает, что Иван Иваныч был у них с мужем, как.. Как поздний ребенок – подсказывает Иван Иваныч. Всем своим видом конвоир демонстрирует, что хорошо представляет себе особенности воспитания поздних детей. Он таких, может, пачками конвоирует. Не имели ни в чем отказа, привыкли, блин, ни с кем не считаться – и вот вам результат. Галина останавливает взгляд на конвойном и продолжает говорить, глядя на него. Постепенно все взгляды обращаются на конвойного, и он медленно втягивает голову в плечи. Я – что? Я – ничего.. Но Галя уже смотрит в огромные окна зала и о существовании конвойного, кажется, не помнит. Иван Иванычу досталась их.. Как бы это правильно выразить.. Вариант: нерастраченная нежность, – отзывается Иван Иваныч. Все, включая Галину, начинают улыбаться. И что ее удивило: в первую очередь это шло от Гриши. У нее сложное отношение к Грише, но она не может этого не сказать: ее муж не жалел времени на совместные посещения музеев и чтение книг – в живописи и литературе он разбирался превосходно. В музыке чуть хуже, но регулярно они ходили и в Мариинку. Муж вел с Иван Иванычем развивающие беседы. Развивающие дух, душу.. Вот тут задали вопрос: чтобы – что? Она и сама себе его задавала. И Грише.. Он ответил: чтобы металл, из которого сделан Иван Иваныч, расплавить жаром чувств. Чтобы перековать его в человека.. В Гришином духе – пафосно и с красивостями, но по сути верно. А потом Гоша посоветовал нам заняться пробелами – самой повседневной повседневностью. Тем, что определяет жизнь, но уходит без следа. – Иван Иваныч.. – Тоня выдерживает паузу. – А вы х-хотели бы стать ч-человеком? Шепот по углам стихает. – Нет. Не хотел бы. На этих словах воцаряется идеальная тишина. – П-почему? – спрашивает Тоня. – Мой металлический организм устраивает меня гораздо больше, чем костно-мышечный, человеческий. Он долговечнее, а если и начнет разрушаться, то всегда можно поменять нужную деталь. – Вы морально устареете задолго до того, как рассыплетесь от ржавчины, – неожиданно резко говорит Чистов. – А я, майор, и не собираюсь быть долгожителем. И, уж поверьте, не боюсь умереть. Я вообще ничего не боюсь. И ничему не радуюсь. И меня нельзя обидеть – если сейчас вы намеревались это сделать. У меня просто нет таких нейронов.