Страница 38 из 81
Дни, остававшиеся до Ивана Купалы, майор посвятил ознакомлению с этим праздником. Из огромного количества обрядовых действий, характерных для купальской ночи, Чистов не смог соотнести с собой ни одного. Разводить на Серафимовском кладбище костер, чтобы потом через него прыгать, – с его-то весом? Да ему бы этого никто и не позволил. Собирать травы, имеющие будто бы в эту ночь особую силу, майор тоже не намеревался. Запомнился лишь сопровождающий их заговор:земля-мать, благослови меня травы брать, и трава мне – мать. Красивым ему показался обычай плести венки и класть их на воду, но касался он исключительно незамужних девушек.
Что всерьез заинтересовало Чистова, так это предание о появлении светляков, которые суть души умерших. С одной стороны, он вроде бы мог увидеть души в их физическом выражении, а с другой, общение с насекомыми, пусть и светящимися, – много ли оно могло дать для решения поставленных задач? В конечном счете практические действия майора перед ночью на Ивана Купалу свелись к приготовлению купальской еды. Речь шла о ячменной каше, которую по его просьбе сварила Тоня.
Мне кажется, что из всех, кто знал о намерениях Чистова, Тоня испытывала наибольшее волнение, поскольку была некоторым образом вдовой покойного. Она была так напугана им при жизни, что смертельно боялась его появления и после смерти. Несмотря на овладевший ею страх, Тоня вызвалась сопровождать Чистова на кладбище. Ей майор отказал еще категоричнее, чем мне.
5 июля, 11:00
За день довремени Ч майор поехал на Серафимовское кладбище, чтобы ознакомиться с деталями на месте. В этот день он взял и меня, таким образом как бы извиняясь за то, что на встречу пойдет один. Мы не стали входить через ворота, но, двигаясь вдоль забора, обнаружили со стороны какой-то стройки вполне состоятельный проход. Проникнув за ограду, отправились на поиски могилы Гущина. Поскольку прежде мы приезжали сюда на машине, найти подполковника оказалось не так-то просто – даже днем. Увидев на центральной аллее план кладбища, мы кое-как сориентировались – и могилу коллеги нашли. Понимая, что ночью всё будет сложнее, Чистов вернулся к проходу и стал записывать имена тех, у чьих могил следовало повернуть.
Сходить с центральной аллеи на боковую нужно было возле надгробия с неброской надписью «Расцулуевы». Фамилия запоминающаяся. Необъяснимый шарм ей придавала перваяу, намекавшая на какие-то особенные, никому неведомыепоцулуи . У могилы Кунгурцева с боковой аллеи нужно было свернуть на узкую дорожку и идти до надгробия Петровых. Несмотря на множественное число, Петровых был один. Иван Яковлевич. Вот от этой плиты к Гущину следовало протискиваться между оградами еще метров сорок (протискивался в основном майор).
Хорошим ориентиром, указывавшим на могилу подполковника, служила стоявшая неподалеку скульптура с весами, которую Чистов сначала принял за Фемиду. В основе своей это была действительно Фемида, что скульптор, собственно, и подчеркнул: античные мотивы на кладбищах – вещь распространенная. При этом кое в чем скульптура с Античностью расходилась: на глазах у Фемиды не было повязки. Кроме того, ощущалось явное влияние малых голландцев: на чашах весов отливали бронзой индейка и стерлядь.
Если фигура женщины была выполнена в натуральную величину, то птица и рыба подверглись некоторому уменьшению: их надо было как-то разместить на весах. То ли отсутствие повязки, то ли живность на весах придавали Фемиде неожиданно простецкий вид. Впоследствии я узнал, что в образе Фемиды была представлена Нина Степановна Косяк, директор хладокомбината «Свежесть». Люди посвященные приходили к памятнику, чтобы коснуться ладонью бронзовой снеди. Нина Степановна стала для них чем-то вроде богини изобилия, и ритуальное это прикосновение казалось им самым коротким путем к достатку.
6 июля, 22:30
Итак, в ночь накануне Ивана Купалы майор отправился на Серафимовское кладбище один. Я повторил свое предложение сопровождать его, но Чистов снова отказался, на этот раз – не без раздражения. Сказал, что запрещает мне идти с ним.
— С ним, – сказал я Лере. – Запрещает идтис ним . Что ж, тогда я пойду без него.
И тут Лера сообщила, что будет меня сопровождать. Я было воспротивился и даже замахал руками, но сам чувствовал, что жесты мои театральны. На самом деле от такой возможности у меня просто перехватило дух. Лера, которая не баловала меня совместными прогулками, должна была оказаться со мной ночью на кладбище. Кладбище, превратившемся в лес. Я представлял, как пугающая обстановка толкает ее в мои объятия, и мы идем по кладбищенским дорожкам, согревая друг друга нашими молодыми телами.
Согласиться на этот совместный поход мне было нетрудно, потому что согласия Лера не спрашивала. Просто сказала: я тоже пойду. Всё, что мне оставалось, – это изобразить глубокое сожаление человека, который не в состоянии что-либо изменить. Соответствующее выражение лица я позаимствовал у нашего участкового врача, который в нужных случаях давал мне справку о болезни. Принимая от меня конверт, он сокрушенно качал головой. Глубоко вдыхал от нехватки свежего воздуха. Расстегивал ворот рубашки и выдыхал с легким стоном. Когда же, не желая травмировать этого человека, я не заплатил ему за больничный, он (уже без вздохов) напомнил мне существующий тариф. Думаю, что, если бы Лера вдруг отказалась сопровождать меня, я бы потребовал, чтобы она это сделала. Но она не отказалась.
К кладбищу мы приехали часов в одиннадцать вечера. Чтобы не столкнуться с майором, приблизились к проходу со стороны стройки. Убедившись, что здесь никого нет, пошли к Гущину. Наблюдательный пункт мы устроили на заброшенной могиле метрах в тридцати от него – там, где ограды располагались так тесно, что у Чистова не было ни малейшего шанса сквозь них протиснуться, даже если бы он этого захотел.
Я был почти налегке, а Лера пришла с пухлым рюкзаком. Когда из рюкзака начали извлекаться разные вещи, я оценил Лерину предусмотрительность. Сначала она вынула два маленьких складных стульчика, без которых мы бы здесь долго не просидели. Как нельзя кстати оказались и пледы.
— Какая ты все-таки молодец! – благодарно прошептал я.