Страница 26 из 81
Чистов помолчал и неожиданно рассказал, что, когда входил на Тучков мост, волосы его были причесаны, а мысли – растрепаны. Теперь же, когда он сошел с моста (пауза), – всё наоборот.
— Вы хотите сказать, – уточнил лейтенант, – что мысли – причесаны, а волосы – растрепаны? Складно, ничего не скажешь.
— Да, вот такой феномен при движении по мосту в ветреный день. Такая, как бы выразиться, симметрия. А, вот еще что.. Возможная цель поисков – бумажник из крокодиловой кожи. Родственники говорят, что он пропал.
19 июня, 15:00
На месте операции майор Чистов оказался ровно в три. Впервые Мультяшкины не сидели на корточках: перед магазином они лежали лицом вниз. Видя, что Лёлек и Болек собираются куда-то уходить, автор этих строк решил зафиксировать их перед началом операции.
— Это было совсем не обязательно, – бросил мне на ходу майор. – Достаточно было завести их в магазин.
— Вас понял! – ответил ваш покорный слуга молодцевато и скомандовал лежащим: – Встать! В магазин шагом марш!
Мне говорили неоднократно, что у меня красивый командный голос. Недавно Лера вот так же сказала. Я думал, это похвала, – ан нет! Посоветовала мне не привыкать к такому голосу. Я же галантно так ей ответил, что для прекрасных дам у меня есть и другой голос. Бархатный. Она на меня посмотрела с новым, как говорится, вниманием – и ничего не сказала.
Из магазина все мы (с майором было еще двое полицейских) прошли в подсобку, оттуда – в маленькую квартирку, выгороженную, судя по всему, из той же подсобки. Минут пятнадцать ждали понятых. Потом начали обыск. Из предметов мебели были только две раскладушки и шкаф. Всё это просмотрели довольно быстро. Майор кивнул на подсобку, и все перешли туда. Среди нагромождения коробок и ящиков искать было гораздо труднее. Пока полицейские открывали коробку за коробкой, Чистов шагал взад-вперед, заложив руки за спину, то и дело крутил головой. Напоминал огромного ворона. Каркнул, что, если найдут карамель, чтобы сразу передали ему. Спросил, почему такой тусклый свет. Ответ последовал не сразу. Сами мучаются, да? От прежних хозяев такое досталось. Майор вздохнул: бедные. Но он несет им свет – полицейский передал Чистову мощный фонарь. Его луч начал медленно утюжить стены подсобки.
Что там такое за обоями? Где? На борозде. Вот там, в углу – обои отходят. Что за ними? На углу всегда обои отходят, да?
Один из полицейских принес стремянку и мигом взлетел к потолку. Прощупал кусок обоев, который действительно слегка топорщился. Там – вытяжка, от бывшей печи. Открыть вытяжку! Да сорвите вы нахрен эти обои! Болек вяло пригрозил, что добьется, чтобы всё заклеили обратно. Всё, да?
Да. В вытяжке лежал бумажник из крокодиловой кожи. Чуть дальше – пистолет.
Мультяшкиных повели к полицейской машине. Болек крикнул, что всё это подбросили. Майор, не глядя на него, сказал, что в лаборатории будут проверены все отпечатки пальцев, и отчего-то ему, майору, кажется, что там обнаружатся пальцы Лёлека. Лёлек шел, закрыв лицо руками.
20 июня, 10:30
На следующее утро Чистов и Гущин пришли в управление с опозданием. Почти одновременно, хотя и порознь. Гущин был мрачен. Чистов улыбался – точнее, не улыбался, а держал рот приоткрытым как бы ввиду заложенности носа, что в конечном счете придавало ему вид улыбающегося.
— Можно поздравить? – то ли спросил, то ли констатировал подполковник.
— Еще рано. – Чистов потер переносицу. – Еще многое нужно прояснить.
— Проясняй до конца дня – и закрывай дело, понял?
— Понял, только вот..
Гущин впервые поднял глаза на майора.
— Что?
Майор зажмурился.
— Кто найдет убийцу?
Подполковник подошел к Чистову вплотную. От него несло перегаром.
— Торгашбыл на месте преступления?
— Ну, был..
— Не ну, а был! Бумажник и пистолет нашли?
— Нашли.
— Пальцы его?
— Его.
— Значит, не выпендривайся и закрывай дело. Понятно, кто изобретателя замочил. И нечего здесь, понимаешь, в Достоевского играть.
— Так ведь что-то здесь, э-э-э, не сходится.. От чего в первую очередь избавляются? От бумажника и от пистолета! А он их домой притащил..
Не говоря ни слова, подполковник покрутил пальцем у виска и покинул помещение.
Майор Чистов тоже покинул помещение, но пошел в другую сторону – в следственный изолятор при Управлении, куда был помещен Лёлек.
Тот встретил его в своей любимой позе – на корточках, прислонившись к стене камеры. Откидная койка была также пристегнута к стене, и только металлический табурет был привинчен к полу, но на нем Лёлек сидеть не хотел. Не пошевелившись при появлении майора, он наблюдал, как тот усаживается на табурете.
— Хана мне, – сказал Лёлек.
Майор кивнул. Лёлек с кряхтением встал и подошел к майору.
— А я не убивал, понял?
— А кто убивал? – спросил Чистов.
— Не знаю..
— На пистолете и бумажнике твои пальцы.
Лёлек посмотрел на пальцы и, погрузив их в свои смоляные волосы, негромко завыл.
— Идиёт я, да? Дурак, да?
— Да, – подтвердил Чистов. – Как тебя вообще туда снесло?
— Смс пришел. Чтоб зашел к Литвиным, да? Срочно зашел.
— Пришел-зашел.. От кого смс?
— Не знаю. Адрес скрытный был..
— Ну, и где эта эсэмэска?
Мобильник Лёлека уже проверяли – там вообще нет смс. Он их, оказывается, сразу стирал. Чтобы в любой, короче, момент враги могли залезть в его мобильник, а там – никакого компрометирующего материала. Ну, и некомпрометирующего, получается, тоже: вообще никакого. Что в данном случае жаль. Если сказанное Лёлеком – правда, такое смс-приглашение очень бы ему пригодилось. Оно свидетельствовало бы о том, что кто-то хотел Лёлека подставить.
Этим соображением, вернувшись на рабочее место, майор как бы между прочим поделился с Лерой. Та не спешила с ним соглашаться, полагая, что больше, чем это сделал сам задержанный, подставить его невозможно.
Автор этих строк, уже вдохнувший полной грудью, чтобы приступить к изложению мыслей Чистова, замирает в сомнениях. Медленно выдыхает. Любезный читатель, если ты не веришь, что всё вплоть до мелочей происходило так, как я описываю, то ты.. Ты, наверное, прав. Ахматова вообще считала, что использование прямой речи в воспоминаниях следует признать деянием уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в почтенные литературоведческие работы и биографии. Не говорю уже о мыслях, которые никогда не были произнесены, а автору книги они, видите ли, известны.