Страница 8 из 14
Я открываю рот. Закрываю. Открываю. Тело не помогает. Тело молчит, потому что для этого момента нет рефлекса, нет памяти мышц, нет привычки. Это –моё. Только моё. И я не знаю, что с этим делать.
Нож лежит между нами. Костяная рукоять тусклая, лезвие –старое, тёмное от масла и от крови, которая была на нём прежде. Ирга смотрит на меня. Ждёт. Не ответа –чего-то другого. Может быть, она ждёт, что я вскочу. Что зарычу. Что ударю. Что сделаю то, что сделал бы загнанный зверь, которому сказали правду в лицо. Тело готово к любому из этих действий. Я –нет.
Я не вскакиваю. Не рычу. Не бью. Я сижу, и руки мои –на коленях, и я чувствую, как пальцы –чужие, тяжёлые, мозолистые –медленно разжимаются. Не сжимаются. Разжимаются. Пальцы Гроннара никогда так не делали. Это –моё. Мой жест. Моя реакция. Растерянность, которая выглядит как растерянность, а не как гнев, не как мудрость, не как стратегия.
Ирга видит. Её глаза –жёлтые, с вертикальным зрачком –расширяются на секунду. Узнавание. Не меня –того, что не является Гроннаром. Того, что сидит в теле Гроннара и разжимает пальцы, когда нужно сжимать кулаки.
–Нет, –говорю я. –Не он.
Голос –мой. Не Гроннара. Тело Гроннара, горло Гроннара, челюсть Гроннара –но голос –мой. Тихий. Хриплый. С интонацией, которой нет в орочьем языке. С паузой между словами, которая звучит как дыхание человека, не привыкшего к молчанию.
Ирга молчит. Секунду. Две. Три. Три секунды, в которых –ничего. Ни звука, ни движения, ни жеста. Пустота, в которой решается что-то, чего я не вижу и не контролирую. Потом –она кивает. Один раз. Коротко. И встаёт. И уходит. И нож –остаётся.
Глава 5. Ритуал
Нож лежит на коленях. Я не помню, как взял его. Пальцы обхватили рукоять –тяжёлую, обмотанную кожей, с выемками от чужой хватки –и не разжимаются. Тело решило за меня. Тело Гроннара знает, что делать с ножом, когда рядом кто-то уходит молча. А Ирга ушла молча.
Я сижу. Не потому что выбираю сидеть –потому что ноги не слушаются. Не в том смысле, в каком не слушаются у перепившего человека или у того, кто отсидел конечность. Они слушаются. Они просто не двигаются, потому что тело ждёт чего-то, чего я не могу ему дать. Команды. Знака. Инстинкта, который сработает раньше мысли. Его нет. Вместо него –пустота, как в той паузе Ирги, только теперь она внутри, и она длиннее.
Нож тёплый. От моих ладоней или от чего-то другого –не знаю. Лезвие тёмное, старое, кромка не блестит, но я провожу подушечкой большого пальца по ней и чувствую –острое. Очень. Палец не режется, кожа на нём толстая, жёсткая, мозолистая –не моя, но я привыкаю называть её моей, потому что если не называть, то придётся называть чьей-то, а это значит –признать, что внутри меня кто-то чужой. Не внутри. Снаружи. Вокруг. Я –внутри.
Запах тела меняется. Не сам –я меняю. Мо́юсь в ручье. Вода холодная, но Гроннарово тело не дрожит, не сжимается, не протестует. Оно принимает холод как данность –давление снаружи, которое не имеет значения. Кожа под водой зеленеет темнее, шрамы белеют. Я трусь песком, потому что мыла нет. Песок скребёт, забивается под ногти, в шрамы, в складки у клыков. Кровь –старая, чужая –смывается.
Где-то снаружи кашляют. Потом кто-то рычит –коротко, глухо. Не драка. Привычный звук, как скрип двери в квартире, где живёшь давно. Лагерь просыпается, и я должна проснуться вместе с ним, встать, выйти, быть вождём, а я сижу с ножом на коленях и думаю о том, что Ирга сделала, чего я не просила.
Она ушла молча. Это –ответ. Но на какой вопрос? Я не задавала. Я сказала –«не он». Она кивнула. И ушла. И нож –оставила. Зачем? Нож не подарок –я это понимаю без слов, телом, которое помнит, что ножи не оставляют рядом со спящими без причины. Нож –не угроза –Ирга не угрожает, она –она не из тех. Нож –это что-то третье. Что-то, чему я не знаю названия, и от этого незнания внутри –не страх, даже не тревога. Пустота. Та же, что в паузе Ирги. Та же, что в моём молчании.
Я разжимаю пальцы. Нож лежит на бедре, рукоятью к паху, лезвием к колену. Положение, которое тело приняло само. Я смотрю на него и пытаюсь понять –что бы сделала я? Не Гроннар. Я. Наташа. Наташа, которая... которая где? Которой больше нет? Или которая есть –вот здесь, в этом теле, с этим ножом, с этим лагерем, с этой женщиной, которая ушла молча?
Я беру нож. Сухо, коротко, без церемоний. Убираю за пояс, за спину, туда, где носят. Тело подсказывает –не словами, а тем, как нож ложится в складку кожи, как рукоять прижимается к пояснице, как лезвие не цепляется за одежду. Привычка. Мышечная память, которая работает, как автопилот. Я не решаю –тело решает. Я только наблюдаю и говорю себе, что это мой выбор. Мой. Потому что я разрешила телу выбрать.
Снаружи –шаги. Тяжёлые, ровные, с короткой паузой перед шатром. Пауза –не колебание. Объявление. Кто-то пришёл и хочет, чтобы я знала, что он пришёл, прежде чем войдёт. Мортаг. Я узнаю его шаги раньше, чем он откашливается. Не потому что помню –потому что тело помнит. Ноги, спина, шея –всё слегка напрягается, как перед короткой стычкой, не перед боем, а перед чем-то, что требует внимания.
–Вождь.
Голос Мортага –как его шаги. Ровный. С паузой. Он не входит, пока я не отвечу, и это не вежливость, это обычай, который я нарушу, если скажу «войдь». Или не нарушу. Я не знаю.
–Входи.
Он входит. Низкий, для орка –мне по плечо, хотя я сижу, а он стоит. Широкий, с руками, которые кажутся слишком длинными для тела. Лицо –плоское, старое, шрам через левую щёку, белый, давний. Глаза –тёмные, почти чёрные, без зрачка в этом свете –просто тёмные провалы, в которых ничего не читается. Мортаг не смотрит на меня. Он смотрит мимо, на полог шатра, и ждёт.
–Вождь, –повторяет он. Не потому что я не ответил. Потому что ему нужно начать с этого слова, чтобы то, что он скажет дальше, звучало не как донос, а как доклад.
Я молчу. Тело молчит. Это –правильно. Я не знаю почему, но это правильно.
Мортаг кивает –себе, не мне –и поворачивается к выходу. Не «идём за мной». Просто поворачивается и выходит. Я встаю. Ноги слушаются –тяжело, медленно, но слушаются. Тело знает, что за Мортагом идут. Тело знает, что утром, когда Мортаг приходит один и молчит –за ним идут.