Пепел Элларии

Глава 21. Каин

После источников идти стало легче — это стало ясно уже на следующее утро. Рана всё ещё ныла, глухая боль не исчезала полностью, но больше не резала тело при каждом движении. Усталость, прежде давившая на плечи и спину, отступила. Полного восстановления ещё не случилось, но можно было продолжать путь, не думая о каждом шаге.

Теперь у нас было хотя бы что-то: знания. Не ответы, но направление.

Приходилось постоянно возвращаться мыслями к записям, которые на привале показывала Эвелин, особенно к тем, что оставил некий Ноа. Половина рассуждений оставалась неясной, но даже запомнившиеся фразы звучали... иначе. Он говорил о душе как о потоке энергии, о равновесии сил, о том, что свет и тьма — не враги, а части одной системы. Если хотя бы часть его рассуждений была верна, то происходящее с миром после Разлома имело научное, а не божественное, объяснение. Это заставляло чувствовать себя странно, будто почва, на которой я стоял всю жизнь, пришла в движение.

Чем дальше мы уходили от Хранилища, тем мрачнее становилась земля. Леса выглядели поражёнными болезнью: деревья с почерневшей корой, искривлённые ветви, тусклая листва и выжженая трава.

Я всё чаще ловил себя на том, что прислушиваюсь к любому шороху и любому изменению ветра. Но в большинстве мест всё было спокойно.

Через связь я чувствовал Эвелин: она стала другой после всего, что мы пережили. Раньше её внимание часто было направлено внутрь — на собственные мысли и на воспоминания о мире, который она потеряла. Теперь её сознание всё чаще скользило вокруг, цепляясь за детали: звук ветра в ветвях, следы на дороге, запах сырой земли.

Она училась так, как учится человек, оказавшийся в мире, где ошибка может стоить жизни. Иногда я ловил на себе её взгляд. Она не отводила глаза, когда видела меня без маски. Я же, по привычке, иногда тянулся к лицу. Раньше я часто невольно проверял, не рассеялась ли преграда, если поблизости был кто-то из людей.

— Ты снова это делаешь, — негромко заметила Эвелин, даже не обернувшись, когда я в очередной раз коснулся пальцами пустого подбородка.

Я опустил руку и поправил поводья.

— Привычка сильнее здравого смысла.

— У тебя есть лицо уже целых три дня, — она взглянула на меня через плечо. — Привыкай. Это полезно для коммуникации.

— Полезно для того, чтобы ты видела, когда я с тобой не согласен? — усмехнулся я.

В глазах Ведьмы промелькнуло что-то тёплое, чего не было раньше.

— О, для этого мне не нужно видеть твоё лицо. Я чувствую твоё недовольство так ясно, будто ты кричишь мне в ухо. Но без маски ты... меньше похож на статую на кладбище.

— Статую на кладбище? — я слегка приподнял бровь. — Должно быть, это высший комплимент.

— Почти. Ещё немного, и ты начнёшь походить на живого человека. Главное — не перенапрягайся, а то вдруг тебе понравится.

К вечеру одного из дней дорога вывела нас к холму на границе Диких Лесов. С его вершины открывался вид на небольшую деревню, лежавшую в низине.

Пришлось остановить лошадь. Несколько секунд я просто смотрел вниз. С первого взгляда всё было обычным. Дома стояли на своих местах: небольшие деревянные постройки, несколько каменных зданий у центральной площади. Узкая дорога проходила между ними и уходила дальше на юг. Над крышами поднимались тонкие серые струйки дыма, медленно растворявшиеся в утреннем воздухе.

Обычное поселение. Но что-то было не так.

Слишком тихо.

— Что? — негромко спросила Эвелин, осматриваясь.

Я не ответил, внимательно оглядывая улицы. Ни одного человека. Ни движения. Даже животные не попадались на глаза. Ни лая собак, ни мычания скота.

— Смотри, — произнёс я наконец.

Она прищурилась, следуя моему взгляду. Сначала было трудно заметить детали, но постепенно всё стало очевидно. Двери домов распахнуты настежь. Телега замерла посреди дороги, перегородив проезд — её бросили в спешке. У колодца валялось перевёрнутое ведро, а рядом в пыли белело нечто, напоминавшее брошенную одежду. А выстроенные стены, что были гораздо ниже, чем у городов, местами были разрушены.

— Плохое место, — медленно выдохнул я.

— Но дым... Если есть дым, значит, кто-то поддерживает огонь, — хмуро произнесла Эвелин.

— Очаги могут гореть часами после того, как хозяева ушли. Или исчезли.

Чрезмерно много мелочей не сходилось. Тишина была не мирной, а затаившейся, воздух казался киселём. Моя Пустота отозвалась низким, вибрирующим гулом — так металл звенит перед бурей. Потянуло запахом старой крови и сладковатой гнилью. Эвелин побледнела; через связь ощущалось, как её душа сжалась в тугой, испуганный комок.

— Люди не оставляют деревню так, — добавил я.

— Думаешь...

— Да. — Я не дал ей закончить. Такой тишина бывает только тогда, когда что-то ждёт. Когда хищник замер перед прыжком. — Нам лучше уйти. Мы обойдём это место по лесу.

— Просто уйти? — спросила она, удивлённо посмотрев на меня.

— Да.

— Но если там есть выжившие? Если кому-то нужна помощь? Нельзя просто проехать мимо.

— Если бы они были, мы бы их уже увидели. Или услышали. — Мой голос стал жёстче.

Я чувствовал её сомнение. И упрямство, которое росло в ней с каждым днём. Эвелин резко перехватила у меня поводья, не дав увести лошадь.

— Каин...

— Нам не нужны лишние риски, когда у нас в сумках книги, способные изменить всё, — рыкнул я, перехватывая её руки.

Я снова взглянул вниз. Теперь уверенность в том, что из густой темноты между домами кто-то следит за нами, стала абсолютной. Это не было подозрением — инстинкт Жнеца, отточенный годами. Рука уже собиралась повернуть лошадь, чтобы не испытывать судьбу, когда резкое движение заставило замереть в попытке не привлечь внимание.

Сначала появилась всего одна фигура. Она медленно вышла из узкого прохода на середину улицы. Человек. По крайней мере, когда-то им был. Шаги были неровными, рваными, будто тело плохо слушалось, а суставы давно высохли.

— Не двигайся, — тихо сказал я, придвинувшись ближе к Эвелин.

Она тоже увидела его. По узам прошла волна страха, смешанного с горьким узнаванием. Фигура остановилась посреди улицы и медленно, с механическим усилием, подняла голову. Даже с такого расстояния были видны глаза — полностью потемневшие, лишённые белка и зрачка. Кожа на лице была испещрена тонкими чёрными прожилками, которые ветвились от глаз к вискам и уходили под воротник. Он выглядел так, будто нечто внутри медленно разъедает человека, заменяя кровь чернильной гнилью.