Ты моя, лисица!

Глава 4. Лисьим нюхом по животу

Алиса сидит в своём кабинете и перебирает стопку амбулаторных карт, которые ждут своей очереди с утра, когда в приёмную входит медсестра Надя, пожилая женщина с вечно озабоченным лицом и руками, пахнущими хлоркой и спиртом.

– Алиса Львовна, к вам пациентка на двадцать второй неделе, вторая беременность, жалобы на тянущие боли внизу живота, – докладывает Надя, и Алиса кивает, надевает свежие перчатки и поправляет халат, под которым скрывается живот – пока ещё незаметный для посторонних, но уже ощутимый для нее самой. Каждый день она запрещает себе думать о том, когда и как скажет Потапу, потому что от этой мысли внутри разрастается липкий, холодный страх, что он снова отмахнётся или не поверит.

Пациентка заходит – молодая женщина лет двадцати пяти, бледная, с тёмными кругами под глазами и тихим, почти беззвучным плачем, который она пытается скрыть, но не получается. Алиса сразу чует её запах – горьковатый, с нотами ацетона и тревоги, которые выдают обезвоживание и страх, смешанный с усталостью. Лисье обоняние, которое она унаследовала от матери, никогда не обманывает её: болезни пахнут по-разному – гнилью, сладостью, кислым молоком, железом, – и за годы работы в гинекологии она научилась различать эти оттенки лучше любого лабораторного анализа. Запах при нормальной беременности пахнет сладковатым, чуть молочным флюидом, а когда что-то идёт не так – появляются кислые нотки, как от испорченного кефира, или металлические, как от свежей крови.

– Раздевайтесь ниже пояса и ложитесь на кушетку, – говорит Алиса, пока пациентка сначала замирает, а потом начинает послушно стягивать джинсы. Она смотрит на её живот – второй триместр, но живот не такой большой, как должен быть, и кожа на нём натянута неестественным блеском. Алиса подходит ближе, кладёт руки на прохладный, влажный от пота живот, и начинает пальпировать – мягко, осторожно, чувствуя края матки и шевеление плода, который бьётся где-то глубоко, как загнанный зверёк.

– Когда начались боли? – спрашивает она, не отрывая рук.

– Три дня назад, – всхлипывает женщина. – Сначала тянуло, а сегодня утром стало резать, и я испугалась.

Алиса закрывает глаза, принюхивается – запах кислый, но не резкий, значит, инфекция ещё не перешла в гнойное воспаление, но если не начать лечение, через несколько дней плодные воды начнут пахнуть гнилью, и тогда будет поздно. Она открывает глаза, обводит взглядом карту, видит результаты предыдущих анализов – скрытый уреаплазмоз, который не долечили до конца, и теперь он поднялся выше, угрожая околоплодным водам и самому ребёнку.

– Вам нужно лечь в стационар, – говорит Алиса, убирая руки и снимая перчатки. – Прямо сегодня. Я выпишу направление. Там поставят капельницы, назначат антибиотики, и через неделю вы забудете о болях.

– А ребёнок? – женщина смотрит на неё с таким ужасом, что Алиса чувствует, как её собственное сердце сжимается в ответ.

– С ребёнком всё будет в порядке, если не тянуть, – уверенно отвечает Алиса, хотя знает, что гарантий никто не даёт, но лучше твёрдая ложь, чем паника, которая поднимает давление и усиливает тонус матки. Она заполняет бланк направления, отдаёт его женщине и провожает до двери, а когда та уходит, садится за стол и на минуту закрывает лицо руками. Она гладит живот через ткань халата и думает о том, что скоро он станет таким же уязвимым, как этот плод на двадцать второй неделе, и её собственный страх перерастает в панику, которую она не может себе позволить.

Следующая пациентка приходит через десять минут – на этот раз женщина лет сорока, с вечным запахом усталости и подавленности, который Алиса чует за версту. Женщина пришла на контрольный осмотр после выскабливания – замершая беременность на шестой неделе, тело не приняло эмбрион, и теперь она плачет тихо, всё время, пока Алиса осматривает её на кресле, и эти слёзы пахнут хлоркой и горечью, как от пережжённого кофе.

– Всё зажило хорошо, – говорит Алиса, убирая инструменты. – Можно планировать следующую беременность через три-четыре месяца. Организм восстановится.

– А вдруг опять? – шепчет женщина. – Я уже боюсь.

– Бояться – это нормально, – отвечает Алиса, хотя сама боится не меньше, но не за тело, а за то, что Потап скажет ту самую фразу, которая перечеркнёт всё, или, что ещё хуже, промолчит и уйдёт, оставив одну с этим ребёнком, которого она уже любит, хотя он ещё меньше, чем её мизинец. Она выписывает рецепты, назначает дату следующего визита и прощается, а когда остаётся одна, достаёт телефон и смотрит на пустой экран – Потап не написал ни разу за день, и она знает, что он в больнице, сейчас, наверное, в операционной или в ординаторской, пьёт кофе и флиртует с Зиной, пока она сидит здесь и пытается спасать чужие беременности, не имея сил позаботиться о своей.

В обеденный перерыв она заходит в подсобку, разогревает контейнер с гречкой и курицей, которую приготовила с вечера, садится на скрипучий стул и смотрит в окно, где за мокрым стеклом проплывают серые питерские тучи, низкие, тяжёлые, похожие на её мысли. В кармане халата вибрирует телефон – мама звонит ей каждый день в одно и то же время, и Алиса всегда берёт трубку, даже если не хочет говорить, потому что мама единственная, кто знает о её беременности раньше, чем Потап, и единственная, кто может её поддержать, не задавая лишних вопросов.

– Привет, мам, – говорит Алиса, и её голос звучит устало.

– Что голос такой? – спрашивает мама, и в её голосе слышится та самая тревога, которую Алиса помнит с детства. – Опять не выспалась?

– Работаю много, – уклончиво отвечает Алиса, ковыряя вилкой гречку. – Ты как?

– Алиса, – мама понижает голос, и Алиса знает, что сейчас начнётся главный разговор. – Ты ему сказала? Потапу своему?

– Нет ещё, – Алиса отставляет контейнер и трет переносицу пальцами. – Всё не решаюсь. Он сейчас зашивается на работе, операций много, я его почти не вижу.

– Так ты скажи, не тяни, – мама говорит жестковато, но Алиса чувствует под этой жесткостью страх – такой же, как у неё самой. – Ребёнку отец нужен.

– Мам, – Алиса сжимает телефон так, что пластик скрипит. – Ты же знаешь, какой он. Он может не обрадоваться.

– А ты не обрадоваться ему покажи, – советует мама. – Ты теперь не одна. Ты – мать. Ты должна требовать своё, иначе он сядет на шею и ножки свесит.