Страница 60 из 90
Я обернулся и увидел, что старик выпрямился во весь рост. Его лицо, только что серое и изможденное, обрело какое-то новое выражение — не страха, не отчаяния, а решимости, смешанной с облегчением. Он расстегнул куртку и извлек из внутреннего кармана небольшой предмет, завернутый в промасленную тряпицу. Когда он развернул ткань, я увидел резонатор — старый, тартарианской работы, с потускневшими рунами и треснувшим корпусом, но все еще излучающий слабое голубоватое свечение.
— Я говорил тебе, что был Техник-Магом, — сказал Скит, и его губы растянулись в той самой щербатой ухмылке, которую я так хорошо изучил за время нашего путешествия. — Но я не говорил, что сохранил свой резонатор. Инквизиция думала, что вырезала его, когда я бежал в Разлом, но я спрятал запасной. Двадцать лет я восстанавливал его по крупицам, по деталям, по обрывкам схем. Думал, что он мне понадобится, когда я решусь на последний шаг. И вот, кажется, время пришло.
— Что ты собираешься делать? — спросил я, хотя уже догадывался.
— То, чего не сделал двадцать лет назад, — он посмотрел на Певца, и в его глазах больше не было страха. — Я отдам долг. Маркус, мой напарник, которого я продал этому существу, — он здесь, я слышу его голос в хоре. Я не могу вернуть его к жизни, но я могу сделать так, чтобы его смерть не была напрасной. И твоя подруга, и ты сам — вы не должны умирать здесь. Вы должны закончить начатое. А я — я должен наконец поступить правильно.
Он прижал резонатор к груди и запел. Это не было «Слово Камня» или «Слово Оков», которые использовали Гармонизаторы, — нет, это была простая, почти народная мелодия, старый тартарианский гимн, который, наверное, пели еще до Великого Диссонанса. Голос Скита, обычно хриплый и надтреснутый, зазвучал чисто, сильно, и резонатор вспыхнул ярким голубым светом, отзываясь на каждую ноту. Я почувствовал, как воздух вокруг нас задрожал, как частота Певца начала сбиваться, как его хор издал короткий, резкий вопль — не боли, а замешательства, словно в стройную мелодию вклинился посторонний звук и разрушил ее.
— НЕТ! — взревел Певец, и в его голосе впервые прозвучал страх. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, СТАРИК? ТЫ НЕ МОЖЕШЬ... ТЫ НЕ ДОЛЖЕН...
— Я должен, — ответил Скит, и его голос слабел, но улыбка оставалась. — Я должен был еще тогда. Прощай, Певец. Прощай, город. Прощай, Калеб. Передай ей, что я все-таки не такой уж скользкий тип.
Свет резонатора стал невыносимо ярким, а потом раздался звук — один-единственный, чистый, как удар колокола, и Скит рухнул на мостовую, и его тело было легким и пустым, как оболочка, из которой ушла вся жизнь. Нота, которую он издал, ударила в Певца с такой силой, что тот пошатнулся и замер, его хор оборвался на середине, многоголосый аккорд рассыпался на отдельные голоса, которые зазвучали вразнобой, потеряв всякую гармонию. Звуковой кокон вокруг Сердца дрогнул и пошел рябью, а голубой огонь в глазницах Певца замерцал и потускнел. Этого мгновения — этих нескольких секунд, пока страж был дезориентирован, пока его песня сбилась, пока защита Сердца ослабла, — мне хватило.
Я опустился на колени рядом со Скитом и взял его за руку. Он был еще жив — едва-едва, на самом пределе, и его губы шевелились, пытаясь что-то сказать.
— Я вернул долг, — прошептал он, и его голос был тихим, как шелест сухих листьев. — Теперь скажи мне... скажи, что город был прекрасен. Я должен знать, что все это было не зря. Что Маркус погиб не напрасно. Что двадцать лет страха и вины стоили того, чтобы прийти сюда и увидеть... увидеть...
Он закашлялся, и из его горла вырвался хриплый, прерывистый вздох. Я сжал его ладонь крепче и, не отпуская, посмотрел в его глаза — те самые, которые когда-то смотрели на меня с циничной усмешкой и хитрым прищуром, а теперь смотрели с надеждой и страхом.
— Да, — ответил я, и мой голос прозвучал глухо, но твердо. — Он был прекрасен. Эфир-Град, Скит, — самый прекрасный город из всех, что я видел. Его улицы поют, его башни касаются небес, его жители все еще здесь, и они ждут освобождения. И вы помогли им, Скит. Вы вернули им надежду.
Старик улыбнулся — в последний раз, той самой щербатой улыбкой, которая так раздражала меня еще неделю назад, а теперь казалась почти родной. Его пальцы, сжимавшие мою ладонь, ослабли, дыхание остановилось, а взгляд, устремленный в свод пещеры, стал пустым и бесконечно далеким. Я закрыл ему глаза и поднялся на ноги.
Певец все еще стоял на площади, дезориентированный, потерянный, его хор звучал разрозненно и тихо, словно он пытался собрать рассыпавшуюся мозаику, но не мог найти нужные фрагменты. Серафина, лежавшая у камертона, застонала и попыталась приподняться, приходя в себя. Сердце над алтарем пульсировало все так же — семь нот, бесконечно повторяющихся, — но теперь в его ритме появилась запинка, крошечная заминка, которую мог заметить только тренированный слух Искаженного. Скит сделал то, чего не мог сделать никто другой: он внес диссонанс в идеальную гармонию Сердца, и теперь эта гармония дала трещину. Маленькую, почти незаметную, но достаточную для того, чтобы у нас появился шанс.
— Прощайте, Скит, — произнес я, поднимая его резонатор, все еще пульсирующий остаточным светом, и пряча его во внутренний карман плаща, рядом с дневником Холланда и обгоревшим фрагментом карты. — Спасибо вам.
— Он... — голос Серафины был слабым, но в нем звучало узнавание. — Он пожертвовал собой? Скит? Тот самый Скит, который продал напарника?
— Тот самый, — ответил я. — Двадцать лет он нес этот груз, а сегодня сбросил его раз и навсегда. Он искупил свою вину, Серафина. Теперь дело за нами. Ты как, сможешь идти?
— Смогу, — она поднялась, опираясь на мою руку, и ее лицо, хоть и бледное, было полно решимости. — Что с Певцом?
Я посмотрел на стража, который все еще покачивался посреди площади, словно пьяный, не в силах восстановить свою песню. Его хор звучал теперь как испорченная шарманка: отдельные голоса то затихали, то вспыхивали вразнобой, и в этом хаосе я слышал не угрозу, а растерянность и боль.
— Скит сбил его с ритма, — сказал я. — Нарушил его частоту. Но это временно. Через несколько минут Певец восстановится, и тогда он снова станет опасен. У нас есть небольшое окно, чтобы добраться до Сердца и сделать то, что я планировал с самого начала, — перенастроить камертоны.
— А если не успеем? — спросила она.
— Тогда придется драться снова, — я пожал плечами, поправляя очки, которые съехали набок во время боя. — Но я, честно говоря, предпочел бы обойтись без второго раунда.
— Я тоже, — она слабо улыбнулась. — Веди, стратег.