Эхо мертвого города

Глава 20

Я опустил Серафину на мостовую у подножия ближайшего камертона, подальше от линии огня. Она по-прежнему была без сознания, но дыхание выровнялось, а пульс, который я нащупал на ее запястье, бился ровно и значительно сильнее, чем минуту назад. Дикий эфир Разлома делал свое дело, Искаженные восстанавливались быстрее обычных людей, и я мысленно поблагодарил ту самую мутацию, которую Синод объявил проклятием. Без нее Серафина была бы уже мертва. С ней у нее оставался шанс, и я намеревался этот шанс использовать.

Я выпрямился и повернулся лицом к Певцу. Страж Сердца стоял в центре площади, и его многоголосый хор звучал все так же — низко, тягуче, на одной бесконечной ноте, от которой вибрировали кости. Голубой огонь в пустых глазницах горел ровно, и в этом огне я читал не угрозу, а странную, почти человеческую покорность судьбе, которую он не выбирал, но которую вынужден был нести. Впрочем, покорность не мешала ему быть смертельно опасным, а жалость к тюремщику, пусть даже и невольному, была роскошью, которую я не мог себе позволить.

— Значит, ты все-таки решил драться, — произнес я, перехватывая трость обеими руками и разворачивая Сферу Тишины на полный радиус. — Я надеялся, что мы сможем договориться.

— ДОГОВОРЫ ЗАКАНЧИВАЮТСЯ ТАМ, ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ МОЯ ПЕСНЯ, — ответил Певец. — ТЫ ХОЧЕШЬ ОСТАНОВИТЬ СЕРДЦЕ. Я ДОЛЖЕН ЕГО ЗАЩИЩАТЬ. ВЫБОРА НЕТ НИ У ТЕБЯ, НИ У МЕНЯ. ТАК БЫЛО ЗАДУМАНО.

— Мой наставник говорил, что любой замысел можно пересмотреть, если он ведет к бессмысленным жертвам, — я сделал шаг вперед, и «поющий металл» под моими ногами отозвался глухим звоном. — Твой создатель, Кассиан, запрограммировал тебя убивать, но он не дал тебе права выбирать. Я даю тебе это право сейчас. Отойди. Дай мне попытаться освободить души так, как я считаю нужным, — без взрыва, без разрушения, без новых смертей. Если у меня не получится, тогда можешь петь свою колыбельную. Но дай мне хотя бы попробовать.

Певец молчал. Его хор затих на мгновение, и в наступившей тишине я слышал только собственное дыхание да далекий пульс Сердца, парящего над площадью. А потом он покачал головой — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— НЕ МОГУ. ПЕСНЯ УЖЕ ЗВУЧИТ. ОНА ЗВУЧИТ ВСЕ ДВЕСТИ ЛЕТ, И Я НЕ МОГУ ЕЕ ОСТАНОВИТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ХОТЕЛ. ВЫХОД ТОЛЬКО ОДИН — ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ ЗАМОЛЧАТЬ СИЛОЙ.

— Ну, раз ты настаиваешь, — я вздохнул и покрепче перехватил трость. — Тогда не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Первый удар я нанес без предупреждения — Сфера Тишины, расширенная до предела, рванулась вперед и врезалась в звуковой барьер Певца, словно таран. Две частоты столкнулись, и площадь наполнилась визгом, который слышали не уши, а все тело разом. Певец покачнулся, но устоял, и его ответная атака не заставила себя ждать. Нота изменилась, стала выше, пронзительнее, и моя Сфера пошла трещинами. Я усилил защиту, перераспределил резерв, но давление нарастало с каждой секундой.

— Калеб, он слишком силен! — крикнул Скит откуда-то сбоку. Он стоял, привалившись к камертону, и его лицо было серым, как пепел. — Его питает само Сердце! Ты не пробьешь его в лоб!

— Предложи что-нибудь получше! — огрызнулся я, уклоняясь от удара кристаллического клинка, который рассек воздух в том месте, где только что была моя голова.

— Попробуй клинки! Те, которыми ты резал Чистильщиков! Если пробьешь его защиту, сможешь добраться до резонатора!

Я не стал тратить время на ответ. «Плач Эфира» сорвался с моих пальцев — два полупрозрачных лезвия, поющие на частоте, способной резать материю. Я метнул их одновременно, целясь в стыки между металлическими пластинами на корпусе Певца, туда, где должна была находиться его энергетическая сердцевина. Клинки ударили в цель, и Певец издал вопль — многоголосый, раздирающий барабанные перепонки, полный боли и ярости. Одно лезвие застряло в плече, второе вонзилось в бок, и из ран хлынул голубоватый эфирный дым, смешанный с обрывками песни, которая на мгновение сбилась с ритма.

— ТЫ ДЕЛАЕШЬ МНЕ БОЛЬНО, — произнес Певец, и в его голосе не было угрозы — только удивление, почти детское, словно он забыл, что такое боль, и теперь вспоминал. — ДАВНО НИКТО НЕ ДЕЛАЛ МНЕ БОЛЬНО. ПОСЛЕДНИМ БЫЛ ТВОЙ НАСТАВНИК.

Я замер. Клинки воли погасли в моих пальцах, и я уставился на Певца.

— Мой наставник? Ты знал Джиан Вэя? — спросил я.

— ЗНАЛ, — ответил Певец, и его многоголосый хор зазвучал тише, почти интимно. — ОН ПРИХОДИЛ СЮДА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД — НЕ С ТОБОЙ, С ДРУГИМ УЧЕНИКОМ. ОНИ ХОТЕЛИ ОСТАНОВИТЬ СЕРДЦЕ, КАК И ТЫ. Я СПЕЛ ДЛЯ НИХ КОЛЫБЕЛЬНУЮ, НО ДЖИАН ВЭЙ УШЕЛ — ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО СМОГ УЙТИ ОТ МОЕЙ ПЕСНИ. ЕГО УЧЕНИК ОСТАЛСЯ ЗДЕСЬ.

Я вспомнил слова Джиан Вэя о том, что у него был другой ученик до меня, что он погиб в Разломе, что эта потеря до сих пор тяготит наставника, хотя тот никогда не показывал этого. Значит, это был не просто Разлом — это был Эфир-Град. Джиан Вэй проходил здесь, сражался с Певцом и выжил — единственный выживший из двух экспедиций.

— Если он смог уйти, смогу и я, — произнес я, поднимая трость.

— ОН УШЕЛ, ПОТОМУ ЧТО ПРИНЯЛ МОЮ ЖЕРТВУ, — ответил Певец. — ОН ОСТАВИЛ МНЕ СВОЕГО УЧЕНИКА. ТЫ ГОТОВ СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ? ОСТАВИТЬ СВОЮ ПОДРУГУ И БЕЖАТЬ?

— Нет, — сказал я. — Я не оставлю ее, и я не оставлю город. Я найду третий вариант, даже если для этого мне придется разобрать тебя на запчасти. А то, что Джиан Вэй пожертвовал учеником, — это его грех, а не мой.

— ТОГДА ДЕРИСЬ, — хор зазвучал громче, и в нем прорезалась та самая нота — семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный импульс. — ДЕРИСЬ, УЧЕНИК ДЖИАН ВЭЯ, И ПОСМОТРИМ, ПРЕВЗОШЕЛ ЛИ ТЫ СВОЕГО УЧИТЕЛЯ.

Бой возобновился. Я использовал все, чему меня учили, Сферу Тишины для защиты, клинки воли для атаки, виброудары через трость для разрушения брони Певца. Но каждый мой удар, даже самый точный, даже самый сокрушительный, оставлял лишь временные повреждения, которые затягивались быстрее, чем я успевал нанести следующий. Певец же, напротив, наращивал давление: его нота становилась громче, пронзительнее, и моя Сфера Тишины, еще недавно казавшаяся непробиваемой, теперь прогибалась под этим напором, как парус под штормовым ветром. Я чувствовал, как резерв тает, как силы покидают меня, как боль за левым глазом становится невыносимой, и понимал: еще минута-другая — и я проиграю.

И тогда заговорил Скит.

— Калеб, — произнес он, и его голос, обычно скрипучий и насмешливый, прозвучал странно спокойно, почти умиротворенно. — У меня есть идея.