Эхо мертвого города

Глава 17

Великая Библиотека Эфир-Града возвышалась над восточным краем центральной площади, и даже на фоне остальных зданий — башен-камертонов, куполов-резонаторов, ажурных мостов, перекинутых между кварталами, — она поражала воображение. Это был не просто дом для книг, а гигантский улей, состоящий из семи концентрических ярусов, каждый из которых слегка выступал над предыдущим, так что все сооружение напоминало перевернутую ступенчатую пирамиду, увенчанную хрустальным куполом. Купол этот, в отличие от остальных построек города, не светился ровным голубоватым светом, а мерцал, переливаясь сотнями крошечных искр, словно внутри него роились светлячки, запертые на вечность. Стены Библиотеки были покрыты теми же шестиугольными плитами «поющего металла», что и все в Эфир-Граде, но здесь плиты были испещрены рунами с такой плотностью, что свободного места почти не оставалось: каждая руна, каждый символ, каждая линия на металле дышала древностью и знанием, накопленным за тысячелетия существования Тартара.

— Здесь, — выдохнул Скит, и его голос дрогнул от благоговения. — Если где-то и есть ответы, то они здесь. Тартарианцы записывали все. Историю, науку, музыку, технологию — каждую деталь своей жизни они впечатывали в «поющий металл», чтобы ничто не пропало. Это самая большая библиотека из всех, что я видел, а я, поверьте, повидал немало.

— Вы думаете, здесь есть информация о том, как остановить Сердце? — спросила Серафина, поправляя повязку на левом предплечье. После боя на площади рана снова начала кровоточить, но она отказалась от помощи, заявив, что «перевяжется потом, когда мы не будем торчать на виду у всего города и его обитателей, реальных и эфирных».

— Я думаю, здесь есть информация обо всем, — ответил Скит. — Вопрос в том, сможем ли мы ее найти. Я читаю на тартарианском — старом диалекте, не современном, — но мои знания ограничены торговым жаргоном и техническими терминами. Исторические тексты могут быть написаны на высоком стиле, а в нем я плаваю, как камень в молоке.

— Значит, нам нужно найти что-то вроде общего каталога, — я шагнул к массивной арке главного входа, над которой светилась рунная надпись. — Или способ прочитать пластины без знания языка. Тартарианцы наверняка предусмотрели такой вариант для тех, кто не умел читать в конце концов, не все жители были учеными.

Мы вошли в Библиотеку через главный вход — высокую стрельчатую арку, створки которой были распахнуты настежь, словно здание ждало посетителей. Внутри царил все тот же рассеянный свет, пронизывающий каждый уголок Эфир-Града, но здесь он был мягче, теплее и, кажется, даже умнее: он концентрировался вокруг столов и читательских мест, оставляя проходы в приятном полумраке. Воздух пах старым металлом и озоном, а еще странным, почти неуловимым ароматом, который я не мог идентифицировать, но который напомнил мне запах сухих трав, развешанных в кабинете Джиан Вэя. Семь ярусов Библиотеки поднимались вокруг центрального атриума, и каждый ярус был опоясан галереей, с которой свисали гроздья эхо-фонарей, давно погасших, но все еще хранящих остаточный заряд. Стены на всех семи уровнях были заняты стеллажами, а на стеллажах покоились пластины — десятки тысяч, сотни тысяч металлических пластин размером с раскрытую книгу, каждая в своем футляре из матового стекла, предохраняющего «поющий металл» от окисления.

— Я думал, здесь будет пыльно, — заметил я, проводя пальцем по ближайшему стеллажу. Палец остался чистым. — Похоже, система климат-контроля работает до сих пор. Тартарианцы строили на совесть.

— Тартарианцы строили на совесть, — эхом отозвался Скит, но в его голосе слышалась не ирония, а искреннее восхищение. — Если бы современные строители работали так же, Нижний город не рассыпался бы в труху каждые десять лет.

Серафина тем временем подошла к одной из читательских кафедр — изящной конструкции из «поющего металла» и матового стекла, напоминающей пюпитр для нот, только более сложной, с углублением для пластины и рунной панелью управления. Она провела ладонью над панелью, и та отозвалась слабым голубоватым свечением, словно пробуждаясь от долгого сна.

— Здесь есть интерфейс, — произнесла она. — Реагирует на эфирное поле. Если я правильно понимаю, это что-то вроде эхо-проектора — устройства, которое считывает запись с пластины и воспроизводит ее не в виде текста, а в виде образов.

— Именно так Холланд искал Эфир-Град, — вспомнил я. — Через эхо-проекцию. Он настроил устройство на частоту Сердца и увидел город. Если здесь стоит такой же проектор, только более мощный и с доступом ко всей библиотеке... мы сможем увидеть все, что видели тартарианцы. Включая последние дни перед Диссонансом.

— Опасно, — предостерег Скит. — Эхо-проекция — это не кино, парень. Ты не просто смотришь на картинку, ты погружаешься в нее, переживаешь события так, как их переживал тот, кто оставил запись. Если ты увидишь Диссонанс... это может сломать тебя.

— Меня уже пытались сломать, — ответил я, усаживаясь за кафедру. — Инквизиция, Чистильщики, сам Певец, все они пробовали, и, как видите, безуспешно. Кроме того, у нас нет выбора. Если мы не узнаем, как именно Архитекторы заперли души и как это отменить, все, что мы делали до сих пор, было напрасным, а я не для того тащился через Разлом с дырой в плече, чтобы остановиться в двух шагах от разгадки.

Я положил ладони на рунную панель, и она вспыхнула ярким светом, реагируя на мой диссонанс. Эхо-проектор, встроенный в кафедру, ожил: над пластиной, лежащей в углублении, начал формироваться образ — сначала размытый, дрожащий, словно отражение в воде, но постепенно обретающий четкость. Я не выбирал конкретную запись, я просто настроился на частоту, которая звучала громче всего, и проектор послушно выдал самую свежую, самую «громкую» пластину, оставленную кем-то в последние дни.

Образ стабилизировался, и я погрузился в него, как ныряльщик в холодную воду.