Страница 42 из 90
Глава 13
Мы укрылись в боковом туннеле — узком, извилистом ответвлении от основной тартарианской магистрали, которое Скит назвал «кротовьей норой» и которое, по его словам, должно было вывести нас к Ущелью Эха в обход основного пути, где нас наверняка уже ждали. Туннель этот был естественного происхождения. Ни облицовочных плит, ни рунной кладки, ни сводчатых потолков — только грубый камень, изрезанный трещинами, и вездесущий поющий мох, который здесь светился тусклым, болезненно-желтым светом, словно сам чувствовал, что происходит что-то неправильное. Воздух был спертым и холодным, и каждый вдох отдавался в легких резкой болью — то ли от эфирного перенапряжения, то ли от последствий звуковой атаки Певца, то ли от того и другого вместе.
Скит сполз по стене на пол и замер, прижимая руку к боку. Только теперь, в относительной безопасности, я заметил, что его куртка пропитана кровью — не свежей, алой, а темной, почти черной, запекшейся, что означало, что рана была нанесена не в последней стычке, а раньше, возможно, еще в убежище, когда Певец только появился. Старик, однако, молчал о ней весь путь и только сейчас, когда адреналин схлынул, позволил себе показать слабость. Я опустился на колено рядом с ним, достал остатки бинтов из медицинского саквояжа и принялся осматривать рану — длинный, рваный порез вдоль ребер, явно оставленный осколком «поющего металла», который вырвало из стены звуковой волной. Кровотечение уже почти остановилось, но края раны воспалились, и я знал этот симптом. Эфирное заражение, которое без обработки могло привести к некрозу, а в условиях Разлома и к кое-чему похуже.
— Нужно было сразу сказать, — произнес я, обрабатывая рану остатками спиртовой настойки. Скит зашипел, но выдержал, не дернувшись. — Вы шли с этим два часа. Если бы осколок задел артерию, вы бы умерли у меня за спиной, а я бы даже не заметил.
— Именно поэтому и не сказал, — прохрипел Скит, и его голос звучал еще более скрипуче, чем обычно. — Ты бы начал возиться, останавливаться, искать укрытие. А Певец был в двадцати шагах. Если бы мы остановились, он бы догнал нас. Лучше умереть на ходу, чем стоя.
— Это самая идиотская логика, которую я когда-либо слышала, — заметила Серафина, присаживаясь рядом. Ее лицо все еще было бледным после вспышек, и искры с пальцев срывались реже, что говорило о сильном истощении. — И я слышала много идиотской логики — поверьте, я работаю с этим человеком, — она кивнула в мою сторону.
— Работает она, — фыркнул я, затягивая повязку. — Я предпочитаю термин «сотрудничество на взаимовыгодных условиях с элементами вынужденного взаимодействия».
— Зануда, — резюмировала Серафина беззлобно.
Повисла пауза. Скит закрыл глаза и, казалось, задремал, но я знал, что это не сон. Его пальцы, лежавшие на коленях, продолжали мелко подрагивать, а дыхание было неровным, с характерным присвистом, который появляется, когда легкие забиты пылью и эфирным конденсатом. Я закончил перевязку и уже собирался отойти, когда старик заговорил снова — глухо, не открывая глаз, словно обращаясь не ко мне, а к темноте туннеля.
— Я знал, что он там, — произнес он, и в его голосе не было ни страха, ни раскаяния — только бесконечная, всепоглощающая усталость, похожая на ту, что я слышал в голосе Певца. — Знал с самого начала. Когда ты показал мне карту Холланда, я понял: Певец будет ждать. Он всегда ждет. Двадцать лет назад я уже проходил этот путь, и он был там — и он убил их всех, одного за другим, как охотник, который не спешит, потому что знает, что добыча никуда не денется.
Серафина напряглась. Я видел, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавших метательный диск. Скит продолжал — медленно, с трудом, словно каждое слово приходилось выдирать из себя с мясом:
— Когда он появился, нас было пятеро. Пятеро опытных, хорошо вооруженных мужчин: я, двое Техник-Магов, один Искаженный и проводник — старый отшельник, который клялся, что знает безопасный путь. Мы думали, что готовы. У нас были глушители, резонансные щиты, пара армейских «Воплей», которые я купил у контрабандистов за бешеные деньги. Мы думали, что справимся. А потом он запел, и все наше снаряжение превратилось в бесполезный хлам. Техник-Маги пытались настроить щиты, но его частота пробивала все, что мы выставляли. Искаженный — парень по имени Маркус, совсем молодой, твоих лет, — он кивнул на Серафину, — пытался глушить его своим диссонансом, как ты сегодня. Но не хватило сил. Певец разорвал его за несколько секунд.
Он замолчал, и в тишине я слышал только капанье воды где-то в глубине туннеля — размеренное, ритмичное, как метроном, отсчитывающий секунды до следующей катастрофы.
— А дальше? — тихо спросила Серафина. — Как выжил ты?
Скит открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде было что-то, чего я не видел раньше: не страх, не хитрость, не цинизм, а нечто более глубокое, более темное, что он прятал тридцать лет и только сейчас позволил выйти наружу.
— Я отдал ему напарника, — сказал он. — Того самого, с которым мы вместе бежали из Города, вместе прятались от Инквизиции, вместе торговали на базаре. Когда Певец окружил нас и стало ясно, что мы не прорвемся, я предложил ему сделку. Я сказал: «Возьми его, а меня отпусти». И он взял.
Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелой, как надгробная плита. Я смотрел на Скита и чувствовал, как внутри закипает холодная, знакомая ярость — та самая, которую я учился контролировать годами и которая сейчас грозила вырваться наружу. Серафина сидела неподвижно, и ее лицо превратилось в маску — безжизненную, застывшую, словно она отключила все эмоции разом, чтобы не сделать чего-то, о чем потом пожалеет.
— Ты продал своего напарника, — произнес я медленно, взвешивая каждое слово. — Того, кто тебе доверял. Того, с кем ты делил кров и хлеб. Ты просто взял и отдал его, чтобы спасти собственную шкуру.
— Да, — ответил Скит, и в его голосе не было ни защиты, ни оправдания. — Я отдал его. Он кричал, когда Певец высасывал из него эфир. Кричал несколько минут. А я стоял и смотрел. И когда все закончилось, Певец ушел — он держит слово, надо отдать ему должное, — а я остался жив. И с тех пор каждую ночь я вижу лицо своего напарника. Каждую ночь, парень, уже двадцать лет. И каждое утро просыпаюсь с мыслью, что лучше бы он убил меня тогда, потому что такая жизнь — это не жизнь, а бесконечное искупление, которое никогда не закончится, потому что прощать меня некому.