Страница 41 из 90
Мы нырнули в туннель, и позади нас снова зазвучала нота — семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, только теперь она была не тягучей и обволакивающей, а резкой, пронзительной, проникающей в мозг, как раскаленная игла. Певец не бежал за нами — он не умел бегать, его тело было слишком тяжелым, слишком перегруженным металлом и кристаллами, — но его голос преследовал нас, бил в спину, заставлял стены туннеля вибрировать и осыпаться пылью. Я развернул Сферу Тишины за нашими спинами, создавая барьер, и каждый удар ноты отдавался в моем теле болью, как если бы я держал щит, по которому били кувалдой. Мое плечо, только начавшее заживать после встречи с Валеном, снова кровоточило, и теплая струйка стекала по руке, капая на каменный пол. Серафина, не оборачиваясь, метнула за спину ослепительную вспышку, чтобы замедлить преследование, и мы бежали — не разбирая дороги, сворачивая в боковые ответвления, карабкаясь по осыпающимся склонам, пока наконец не остановились у небольшой ниши, достаточно глубокой, чтобы укрыть нас от вездесущего, всепроникающего взгляда стража.
Скит, тяжело дыша, сполз по стене на пол. Его лицо все еще было серым, но в глазах, помимо ужаса, появилось что-то новое — злость, яростная, холодная злость, какой я у него раньше не замечал.
— Он говорил с вами, — прохрипел старик. — Двадцать лет назад он не говорил. Просто пел, и люди умирали. А с вами говорил. Почему?
— Не знаю, — ответил я, прижимая ладонь к кровоточащему плечу. — Возможно, потому что мы Искаженные. Возможно, потому что он почувствовал в нас что-то знакомое. А возможно, — я посмотрел в темноту туннеля, откуда до сих пор доносилось затихающее эхо песни, — ему просто было одиноко. Двести лет петь колыбельную мертвому городу — от этого можно и заговорить с первым встречным, даже если этот встречный — диссонансная тварь, которую тебе полагается убить.