Страница 52 из 108
Глава 27
Густой подлесок, коряги, колючие кусты, торчащие из земли корневища, пни, ямы, буреломы…
Материться хотелось беспрестанно.
Ледорез пёр напролом, стиснув зубы, и ломал ветки плечами, будто разбуженный серди зимы медведь-шатун. Дважды он чуть не свернул себе шею. Трижды чуть не выронил девушку.
Проклятье!
Разложение замедлилось, но полностью не остановилось: на правой руке растаяло два пальца, лопнула щека, осыпались волосы. Хозяйка исчезала на глазах.
– М-м-м… – застонала она, когда Яр особенно сильно споткнулся.
– Терпи, – проговорил он. – До замка рукой подать.
Он лгал. Чёртов лес проглотил его, точно кашалот. Все тропы сплелись и перепутались, высоченные сосны и мрачные ели окружали со всех сторон. Ледорез не знал, куда идти и понятия не имел, сколько осталось до замка.
Но сдаваться не собирался.
Как ни крути, девчонка сыпется по его вине, и поэтому…
– Погань!
Он резко затормозил. Тропинка упёрлась в глубокий овраг с отвесными склонами.
– Тебе не спуститься, – подал голос Марий. – Надо поворачивать.
Понятное дело, надо. Но…
– У неё нет времени, – сказал Яромир.
– А ты не умеешь летать! – Полумесяц кивнул на обрыв. – Других вариантов нет, Яр. Придётся искать другой путь.
Ледорез почти согласился. Он почти повернул. Почти отступил. Но рядом хрустнула ветка, и огромная чёрная тень приземлилась на поваленный ствол.
– Мяу, – сказал Когтеслав Долгоусович и… начал увеличиваться в размерах.
Если поначалу котяра был не больше кабана, то теперь вырос до размеров быка трёхлетки.
– Мя-яу! – басовито повторил Баюн и, прогнувшись, выразительно подставил лоснящуюся спину.
Яр не стал тратить драгоценные мгновения. Он понял всё и сразу. Взобрался на пушистого, устроил Снеженику так, чтобы она не сползала, и вцепился в густую шерсть, как в гриву неосёдланного коня.
Кот прыгнул. Раз, другой, третий… Могучие ветви затрещали под лапами, листва посыпалась вниз. Когтеслав перелетал с одной вековой сосны на другую, ловко приземлялся на колючие верхушки, подбирался и прыгал так далеко, как не смогла бы и белка-летяга.
Яр опомниться не успел, как они добрались до разлома, опоясывающего Холмы. Кот перемахнул его и, прижав уши, понёсся быстрее ветра. Куда котяра держал курс, оставалось загадкой: Когтеслав не свернул к осиннику, обогнул чащобу и помчался по длинному зелёному логу. В низине, у самой подошвы холма, клубился густой туман. Баюн с разбега нырнул в седую пелену… и вынырнул у самых ворот замка.
Однажды Яромир видел, как маленькая капризная княжна прогневалась на куклу. Он не знал, чем именно фарфоровая красавица рассердила хозяйку, но последствия оказались трагичными. Для куклы, разумеется. Девчонка ухватила игрушку за ногу и с невероятной злостью шарахнула об стену…
Хозяйка Седых холмов напоминала сейчас то, что осталось от разнесчастной куклы. Она лежала, не двигаясь, безволосая, изломанная, с облезшей кожей. Широкая кровать с балдахином казалась слишком большой для хрупкого полупрозрачного тела.
– Мда-а-а… Натворил ты дел, невежа! – Бахамут влил колдунье в рот содержимое какого-то пузырька. – А я говорил, не надо тебя воскрешать, пустое это!
– Муррр! – возразил Баюн. Он уменьшился до прежних размеров и устроился в ногах Хозяйки.
– То есть как, не виноват? – всплеснул руками трепясток. – Очень даже виноват! Очень даже! Один он и виноват, и никто кроме!
– Остынь, Бах. – Лютень сидел на низком табурете у кровати. – Он же её не бросил. Это самое главное.
Рыжий карлик метнул гневный взгляд на оборотня.
– Ещё бы он её бросил! – скосоротился он. – Жить-то, небось, охота!
– Он не знал, – с нажимом изрёк Лютень. – И до сих пор не знает. Разве не видишь?
Яромир нахмурился. Напрягает, когда тебя обсуждают словно ты – пустое место.
– Не знаю чего?
Трепясток и оборотень посмотрели на него разом. Вид у них был такой, будто с ними заговорил шкаф.
– Видимо того, что все, кого Хозяйка когда-либо наделяла благодатью, умрут, если погибнет она! – звонкий голосок раздался откуда-то сверху.
Когтеслав вздыбил шерсть и зашипел. Бахамут сложил козу и плюнул промеж пальцев. Глаза Лютеня налились кровью. На скулах заходили желваки.
Люсинка, сидевшая на балке под самым потолком, лучезарно улыбнулась, обнажая острые клыки.
– Привет, мальчики. Смотрю, вы рады меня видеть.
– Сгинь, постылая! – Бахамут запустил в упырицу пустой флакончик. Вампирша легко уклонилась, и склянка, врезавшись в стену, со звоном разлетелась на мелкие осколки. – От тебя одни беды!
– А ты, я погляжу, мастер искать виноватых, Бахамут Красный, – изрекла рыжая, поправляя соскользнувшую с плеча бретельку. – Но в одном ты прав – ваш новый друг действительно опасен. Он обжёг меня серебром! Едва не изувечил!
Она отвела в сторону волосы, демонстрируя багровые отметины на шее, щеке и лбу.
– Ты действительно обжёг её серебром? – трепясток сморщил лоб гармошкой.
Ледорез многозначительно стиснул челюсти и бросил на мертвячку тяжёлый взгляд. Бахамут хмыкнул.
– Вот жеж!
– Я требую крови! – выпалила упырица, сверкнув глазами. – Его крови! Она нужна, чтобы вернуть красоту. Отдайте мне человека, и я вас больше не потревожу. Когтеслав, можешь его усыпить?
Кот фыркнул, свернулся клубком и притворился, что крепко дрыхнет.
– Понятно… – сердито прошипела Люсинка. – Тогда сама его возьму!
Лютень поднялся. С хрустом сжал кулаки.
– Сиди, где сидишь, – глухо пророкотал он и сверкнул глазами. – Или я за себя не ручаюсь.
– Фу-у-у… – вампирша сморщила носик. – Псиной завоняло! Ты что, угрожаешь мне, собака сутулая?
Оборотень скрежетнул зубами. Утробно зарычал. На коже проступила жёсткая чёрная шерсть. Затрещали, деформируясь, кости.
– Так-так-так! – Бахамут вскинул короткие ручонки. – Если вам таки неймётся устроить свалку – милости просим во двор. Госпоже нашей сударыне Хозяйке нужен покой. Покой и тишина.
– Выйдем? – пробасил Лютень. От человеческого облика не осталось и следа.
– Очень надо! – Люсинка капризно надула губы.
– Испугалась?
– Кого? Тебя? – Она перевернулась и повисла на балке вниз головой. Скрестила на груди руки. – Не смеши.
Оборотень засопел, раздувая ноздри.
– Моя ставка – человек, – сказал он. – Кто возьмёт верх, заберёт его.
Яромир помрачнел. Он впервые стал предметом спора, и ощущения не шибко нравились.