Страница 50 из 89
Александр Гуляев
Тула
Рыжий
– Эй, рыжий! – слышу я за спиной и испуганно вжимаю голову в плечи.
Но вслед за этими словами ничего не происходит, и я осторожно поворачиваюсь в сторону голоса. Слава Богу, это всего лишь тётка Тамара. От неё никаких неприятностей точно не будет. Так, поворчит разве что немного. Но она на всех ворчит. Говорят, всю жизнь такой была, даже смолоду.
– Куцы прёсьси-то? Почти ночь на дворе! Али не слышал: Павка Никиткин пропал!
Как такое не слышать? Слышал, конечно. В нашей деревне новости вмиг расходятся, даже если у кого кошка окотилась. А уж такие-то и подавно.
– Слышал, тёть Тамар, – отвечаю я, потупив голову. – Я вот токмо до колодца, вода в доме закончилась.
– Ох, бедовый! – И тётка Тамара укоризненно мотает головой. – За цельный день воды не мог набрать? Ладно, дуй быстрее, а я тут постою, пригляжу за тобой, раз некому больше.
И, видимо, что-то вспомнив, истово крестится.
– Я мигом, тёть Тамар!
Лечу к колодцу, а вёдра весело позвякивают на коромысле. Мне достаточно опустить и поднять колодезную цепь один раз: по два полных ведра воды нести до дома бывает тяжеловато, а по половинке – оно в самый раз.
Тамара зорко смотрит, как я скрываюсь за своей калиткой, и только потом уходит в избу. Она одна из тех немногих, кто в общем-то неплохо относится к бедному сироте.
Бедный сирота – это я, Ванька. Но все обычно зовут меня «Рыжий», так что я даже по утрам, глядя на себя в осколок зеркала, несколько раз повторяю по слогам: «Ba-ня». А то, чего доброго, и сам забуду, как звать. Правда, Рыжим тоже можно назвать по-разному. Одни, как та же тётка Тамара, – скорее по привычке, а другие – аккурат как исчезнувший Павка – с издёвкой, дразнясь, нешто я урод какой.
Помню, проезжала как-то через нашу местность одна городская семья. Знать, путешественники какие-то. Я, конечно, глазел с обочины на такое-то диво. И девочка, одетая не по-нашенски, совсем маленькая, вся в каких-то кружевах и бантиках, показала на меня пальцем и сказала тонким голоском: «Мамочка, смотри, какой мальчик солнечный». А высокая женщина улыбнулась ей в ответ и помахала мне рукой. Хорошие люди.
Так что никакой я не рыжий, а вовсе и солнечный, вот!
Родителей я не помню, словно их никогда и не было. Воспитывал меня дедушка Константин Макарыч. Уважаемый был в деревне человек, не то, что я. Слова ему никто не мог поперёк сказать. Да и попробуй тут скажи, когда Константин Макарыч быка кулаком промеж глаз с одного удара валил. На спор, ежели выпьет. Силы ого-го сколько было, на пятерых хватит.
И весёлый был, тот ещё затейник. Особливо если выпить, опять же. Любитель был, признаться, Константин Макарыч до хмельного. Бывало, примет с утра стаканчика три, возьмёт оглоблю побольше да как сиганёт по улице в одних портках, а оглоблей над головой крутит, да быстро так. «Я, – кричит, – Мельница! А ну, давай, кому чего перемолоть?» Шутки, значит, у него такие.
Девки со смехом врассыпную, а ветер, что от дедушкиной оглобли, им юбки до самых ушей поднимает.
Он-то меня тоже всё больше Рыжим звал, вот остальные и подхватили. Но Константин Макарычу можно было, чай, не чужой человек. Я бы без него совсем пропал. Кто б меня тогда уму-разуму научил? Хотя рука у деда ох и тяжёлая была. Доставалось мне порой крепенько. Но такая уж она, видать, наука, что полдня потом на зад сесть не могёшь.
Только вот случилась беда с Константин Макарычем. Скоро уже год будет, как я один бедую. Одному куда как труднее, но кое-как хозяйство поддерживаю. Да и из деревенских, глядишь, кто-нибудь да подсобит в чём. Забор, там, поправить помочь или пирожком угостить. Из тех, кто подобрее. А остальные – это вот это «рыжий, рыжий, куда прёшь». Тяжко мне без тебя, дедушка, очень тяжко.
Поел картохи с хлебушком, запил водой – и стало как-то повесельше. Но к пустой избе всё никак не привыкну. Ну то есть как к пустой? Без дедушки. Сейчас бы, наверное, сидел Константин Макарыч на скамье, шумно хлебал чай с сахаром вприкуску да щурился на огонь. А может, и рассказывал бы что интересное, если настроение было.
Рассказчиком дедушка был – заслушаешься. Он ведь где только в жизни не побывал, кем только не работал, прежде чем тут, в деревне, осесть. Всяких диковинок насмотрелся. И про ночи белые рассказывал (это когда ночь, а светло, словно день), и про сияние северное – вот уж, поди, красота!
Хотя дивности всякие – они в разных местах могут случиться. Даже в наших краях. Дед сказывал, что в молодости гулял он как-то на свадьбе в соседнем селе. Жаботино, кажется. Сейчас от того села одно название и осталось. Ну так вот. Выпил Константин Макарыч самогона местного преизрядно, выдрал жердь из забора и давай на улицу – в игру, значит, свою любимую играть.
А только все, кто на улице был, не от него врассыпную, а напротив – с визгами да воплями к нему за спину. Остановился дед, озадачился: что ещё за такое творится, никаких тебе юбок вздымающихся, это же никакого веселья нет.
Смотрит Константин Макарыч, а навстречу ему со всех ног, точней, копыт, свинья несётся. И такая свинья, что всем свиньям свинья. Окраски какой-то буро-пегой, какой у свиней отродясь не бывает, ростом почти с молодого бычка, глазищи злющие, а клыки – что у твоего кабана. А один клык свежей кровью перемазан. Знать, задела кого бешеная свинья, оттого все и бежали толпой, на оглоблю Константин Макарыча внимания не обращая.
И летит этакая страхолюдина прямиком на моего деда. Ну, тот никогда робкого десятка не был, а уж опосля самогона и подавно. Упёрся ногами покрепче, дождался, когда страшилище подбежит, да поперёк рыла оглоблей и перетянул. Взвизгнула свинья и с копыт повалилась. «Ну всё, – подумал Константин Макарыч. – Насмерть зашиб». Ан нет. Полежала та свиноматка минуты две, хрюкнула, поднялась на ноги и дала стрекача.
А на следующее утро пришла к дедовой жене, бабушке моей Маланье, вдова одна с того Жаботина. Лицо белой тряпкой перевязано, разговаривает, а сама аж кривится от боли. Смотри, мол, Малаша, чего твой Коська непутёвый спьяну учинил.
Так что чудеса – они порой рядом совсем, только руку протяни. Это я только, сколько руки ни протягивал, никаких чудес так и не видал. Невезучий я, невезучий.