Страница 64 из 68
— Так вы же ранены, товарищ Окунев! – возмутился Валентин, глядя на своего командира, вид которого начинал вызывать у него немало опасений.
— Это приказ, Сафронов! – резко перебил его тот.
Молодому солдату ничего не оставалось, как слепо подчиниться и следовать вперед. Он перекинул за спину винтовку, схватился за веревку, которая была привязана к санкам, и шагнул по следам, оставленным им самим полчаса назад на снежном покрове.
Примерно через час пути Валентин начал сбавлять темп. Вот-вот должно было начать смеркаться. Возобновился с новой силой снегопад, прекратившийся еще в первой половине дня и едва не полностью скрывший его следы в лесу. Нужно было передохнуть самому и дать возможность прийти в себя командиру, осмотреть его рану, возможно, сменить повязку. Молодой солдат остановился, как только увидел перед собой укромную, окруженную деревьями лесную поляну с небольшой впадиной посередине, где когда-то росло высокое дерево.
— Товарищ Окунев, – обратился он командиру, когда тот появился перед ним. – Темнеет уже. Да и снег повалил обильно, следы наши скроет уже через час. Давайте передохнем, костер разведем. Я вам чая горячего приготовлю. Рану вашу надо осмотреть.
Командир ничего не ответил. Только кивнул в знак согласия и медленно опустился на сани сверху, сел возле ящика, а потом лег боком прямо на него. Затем он сложился почти пополам, подтянул под себя ноги, прижал руки к животу и закрыл глаза.
Валентин наклонился к Окуневу, чтобы поближе, в остатках дневного света, рассмотреть его лицо. Он хотел настоять на своем, осмотреть рану, сделать перевязку. Полагал, что после осмотра разведет костер, наломает лапника и соорудит командиру и себе постель, чтобы не спать прямо на снегу. Нарвет травы, которую приметил, чтобы добавить ее в приготовленный на огне кипяток к имевшейся в вещмешке последней щепотке чая. Напоит им уставшего и измученного Окунева.
— Сафронов, – тихо, через силу и боль прохрипел тот, не открывая глаза и продолжая лежать на санях.
Несколько раз тяжело вздохнув, кривя лицо, что говорило о его мучениях, Окунев продолжил:
— Пуля немецкая в боку застряла. Еще утром в бою получил. Похоже, что кровотечение у меня внутреннее. Значит, не доживу до утра. Болит, мочи нет. Тяжко мне, Валентин.
Он впервые назвал молодого солдата по имени. Не официально и подчеркнуто, не по уставу, а просто и напрямую. Слова Окунев произнес, не открывая глаз. Он лежал неподвижно в одной позе и тихо, с хрипом, надрывно говорил, делая длинные паузы между фразами.
Только сейчас молодому солдату стало понятно истинное положение дел с ранением у его командира. Именно по этой причине тот прижимал на ходу к животу руку, шагал, пригнувшись, и тяжело переставлял при ходьбе ноги. Но все равно он нашел в себе силы идти по следам Валентина, причем быстро, без остановок, с постоянным контролем обстановки вокруг, когда ожидалось возможное преследование со стороны врага и его внезапное нападение.
— Ты, Сафронов, должен обязательно дойти до линии фронта, перейти ее и сдать золото и знамя в особый отдел любой дивизии, в полосе действия которой окажешься, – тихим хриплым голосом продолжал говорить Окунев. – Ты дойдешь. Ты сильный и умный. Я верю в тебя, Сафронов. Будь внимательным, и ты достигнешь цели. Сделай все, чтобы золото не досталось врагу. Оно государственное, народное. Люди последнее несли в отделение Госбанка, чтобы помочь своей стране одолеть врага, помочь обороне. Кресты нательные с себя снимали, чтобы отдать их родной армии. Такое дорогого стоит. Запомни это, Валентин. У такого золота цена повышенная. Его простой народ собрал для победы.
Молодой солдат хотел перебить командира, успокоить его, сказать, что тот уже скоро получит медицинскую помощь, что он доставит его к санитарам, к медикам. Но осекся. Понял, что Окунев не тот, кто примет подобные слова за правду. Помощи нет, и ниоткуда она к ним не придет. Они находятся вдвоем в холодном заснеженном лесу. Впереди еще долгий путь по тылам врага, и смерть будет караулить их повсюду.
— Наган обязательно передай в особый отдел. Про патрон скажи. Там слово кодовое имеется. По нему, кто надо, поймет, что ты свой, а не засланный предатель. Это твой пропуск в новую жизнь. Запомни это, Валентин, – медленно проговорил, а потом замолчал и протяжно захрипел от боли Окунев.
Молодой солдат наклонился к нему.
— Меня не хорони, – медленно и очень тихо произнес командир, с трудом шевеля губами. – Не трать силы на рытье могилы. Они тебе, Валентин, еще понадобятся.
Молодой человек осмотрелся вокруг. Темнота уже почти полностью опустилась на лес. В последних отблесках света он успел наломать и собрать некоторое количество полусухих палок и развел в крохотной низине костер. Набрал в котелок снега для растопки и приготовления чая и поставил его на огонь. Потом нагреб охапку веток, набрал при тусклом свете огня лапника и принялся укладывать его вокруг санок, на которых лежал раненый Окунев. Затем соорудил над ним и вокруг него нечто вроде шалаша, в котором оставалась открытой только голова командира. А сверху закидал все это плотным слоем снега, чтобы сохранить тепло тела разведчика. Котелок с горячим чаем Валентин попытался поднести к его губам, но так и не смог этого сделать. Окунев никак на этот жест не реагировал. Он был без сознания или очень крепко спал.
Молодой солдат прикинул свои силы на следующий день. Идти еще далеко, возможно, около двух суток. И чем ближе он будет подходить к линии фронта, тем больше у него шансов на опасную встречу с врагом. К тому же не исключено преследование со стороны тех, кого еще днем они с Окуневым не смогли уничтожить. Не исключены засады, блокирование путей, оцепление и прочесывание лесных массивов. А он остался совершенно один с ценным грузом и тяжело раненным командиром, которого нельзя никак бросить одного, негде оставить. А значит, его придется тащить вместе с золотом, прилагая для этого еще больше сил и времени. Но он готов ко всему. Он сильный, он сможет, он выстоит. Лишь бы только Окунев выжил.