Вашингтонский указ

— Боже мой… — На шее и груди Догги мгновенно выступил холодный липкий пот. Один из ее лучших друзей за последние годы мертв, а Уэсли сидит перед ней и делает вид, будто сам только что узнал. Но как такое возможно? Черт возьми, он же пресс-секретарь Белого дома! Если исполняющий обязанности директора по коммуникациям погиб, Уэсли должен был узнать об этом первым. Кто еще займется делами Дональда, когда Лэнс Бёртон и без того по горло занят обязанностями главы аппарата? Голова у нее пошла кругом.

— Нет, этого не может быть. Черт побери возьми, мы все вчера весь день были здесь! Как можно было скрывать такое столько времени? Тут что-то не так. Тебе же наверняка сообщили об этом еще вчера, почему ты мне ничего не сказал?

— Поверь мне, Догги, я ничего не знал. Мне сообщают далеко не всё. — Он присел перед ней на корточки. — Я правда не знал. — Он попытался поймать её взгляд, но она сейчас просто не могла ни на кого смотреть.

— Зачем ты пришла, Догги?

Она судорожно сглотнула, пытаясь выдавить хоть слово.

— Ох, Уэсли, мне нужно к Янсену. Ты можешь мне помочь? — Она закрыла лицо руками. — Боже, Янсен должен отложить казнь моего отца! Отец, возможно, ни в чем не виноват, Уэсли, я верю в это все сильнее, но у меня слишком мало времени, чтобы доказать это. Т. Перкинс работает над делом, но нам нужно время. — Она схватила его за руки. — Уэсли, послушай, ты должен мне помочь, слышишь?

Он посмотрел на нее грустными глазами, и этот взгляд не сулил ничего хорошего.

— Я не могу, Догги, — сказал он.

Эти слова словно сдавили ей горло, комната показалась тесной смирительной рубашкой. Холодный пот на груди заструился ручьями. Неужели именно так чувствуешь себя, когда тебе в лицо швыряют смертный приговор? «Я не могу, Догги» — и всё. О чем он, черт возьми, говорит?

— Но ты хотя бы попробуй! — взмолилась она.

Он поднялся, прислонился к книжному шкафу, заведя руки за спину, и попытался собраться с мыслями.

— Я должен тебя предостеречь, Догги. Не думаю, что сейчас разумно заводить разговор об участи твоего отца.

Он плотно прижал ладонь к своему пропуску на лацкане и жестом показал ей сделать то же самое.

— Разве ты не понимаешь, как опасно сейчас находиться в этом здании? — прошептал он. — Дональд мертв, другие люди гибнут или бесследно исчезают то тут, то там. Есть столько вещей, которые я хотел бы понять, и Янсен, наверное, мог бы мне помочь. Но даже если бы я очень захотел, у меня больше нет возможности остаться с президентом наедине. Вчера я был у него, пытался поговорить и объяснить, почему нам необходимо сменить курс, но он меня оборвал. Он и слушать ничего не желал, твердил, что, по его сведениям, всё не так уж плохо. Что скоро всё наладится. А потом велел мне уйти. — Уэсли облизнул губы. — Он велел мне уйти и возвращаться только тогда, когда он сам меня вызовет. С тех пор я написал для него две речи, но мы не обсудили ни единого слова. Он словно забаррикадировался в этом чертовом кабинете, даже Лэнс Бёртон едва может к нему пробиться. Думаю, позавчера Янсен пережил глубочайшее потрясение. Он явно не в себе.

Она кивнула. Трижды Янсен оказывался на волосок от гибели, и трижды вместо него погибали важные для него люди. Разумеется, он не мог быть в порядке. Догги медленно поднялась.

— Я сама к нему пойду, — сказала она достаточно громко, чтобы у тех, кто их прослушивал, не осталось сомнений.

Уэсли попытался ее остановить, но безуспешно — она уже закрыла за собой дверь.

Снаружи стояли двое охранников, прижимая пальцы к наушникам. Пропускать её просто так они не собирались.

— Да, сэр, — проговорил один из них в рукав, а затем перевел взгляд на Догги: — Немедленно возвращайтесь в свой кабинет. Сейчас же!

Позади нее Уэсли приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Он хотел поговорить с ней, но был вынужден подчиниться приказу оставаться в кабинете, словно какой-то мелкий клерк. Охрана заявила, что до окончания расследования все должны находиться на своих местах, и он не исключение. Наверное, нелегко это принимать человеку, который забрался так высоко. Даже ее дорогой Уэсли ничем не мог ей помочь. К несчастью, она понимала это слишком хорошо.

Вернувшись в свой тесный, как обувная коробка, кабинет, она позвонила в офис шерифа округа Хайленд. Ей ответили, что только что возникла чрезвычайная ситуация, требующая личного присутствия шерифа, но пообещали передать ему сообщение. Тогда она набрала его мобильный — пять раз подряд, и каждый раз натыкалась на автоответчик. От этого можно было сойти с ума.

— Пожалуйста, Т.! — взмолилась она на автоответчик. — Позвони, как только сможешь, умоляю. Набери мой мобильный, номер у тебя есть.

Она провела ладонью по лицу. Ей внезапно стало дурно. Смертельное отчаяние и бессилие медленно сдавили грудь и желудок тяжелым панцирем. Сделай она сейчас хоть пару шагов — ее бы стошнило.

Что, во имя всего святого, ей делать? Просто опустить руки? Она помотала головой. И зачем только она столько читала о том, как приводят в исполнение смертные приговоры, почему не могла удержаться? Это ведь так ужасно. Как она сможет молча смотреть, как тело ее отца пристегивают ремнями к кушетке? Видеть, как он лежит в подгузнике и ждет, пока пентотал натрия[63] потечет по трубке и через тридцать секунд, достигнув мозга, погрузит его в беспамятство. Видеть, как следующая ядовитая волна павулона[64] парализует диафрагму и легкие, и, наконец, как хлорид калия остановит его сердце.

На мгновение у нее подкосились ноги, и она качнулась назад, наткнувшись на низкий стеллаж, где обычно держала высокими стопками свои заброшенные дела. Одна из папок сползла, потянув за собой следующую. Пытаясь инстинктивно удержать равновесие и не усугублять беспорядок, она взмахнула рукой и задела фигурку Будды, которую когда-то оставила прямо поверх бумаг. Она сразу поняла, что это, и повернула голову. Статуэтка казалась холодной, чужой и в то же время хрупкой. Словно осколок прошлого, реликвия, к которой нельзя ни прикасаться, ни молиться на нее.